Главная

Секрет успеха или Немного об образовании

the-severe-teacherЧеловека сложно заставить делать то, чего он делать не хочет. А не хочет он делать того, в чем не видит для себя пользы. Иногда пользу увидеть легко — когда она следует непосредственно за действием: я залезу на дерево — и смогу сорвать вкусное яблоко; я покрашу забор — и смогу получить деньги. Но иногда пользу увидеть сложно. Какая польза от того, что я плачу налоги? Почему я должен получать и предъявлять кучу бумажек, чтобы купить квартиру? Зачем мне откладывать деньги в частный пенсионный фонд, если мне даже на отпуск в Турции не хватает?

В поведенческой экономике есть такое понятие: дисконтированная полезность. Что это такое — лучше всего объясняет знаменитый эксперимент Уолтера Мишела (его ещё называют Стэнфордский зефирный эксперимент — Stanford marshmallow experiment): ученый приглашал в комнату ребенка (от 3 до 5) и предлагал ему выбор — съесть один зефир сразу или три зефира, когда он (ученый) вернется. И уходил. От части детей зефир прятали — и они звонили в колокольчик, когда считали, что прождали достаточно; другую часть — оставляли наедине с зефиром, лежащим в зоне их досягаемости. У детей (по крайней у тех, кто видел зефир перед собой) получалось довольно плохо — среднее время ожидания составило около минуты. Что это значит? Что зефир, полученный сейчас имеет для ребенка большую ценность, чем три зефира, которые он получит в неопределенном будущем. Для взрослого человека это тоже работает — айфон, купленный прямо сейчас, кажется полезнее (и приятнее) чем, например, курсы английского, благодаря которым на следующей работе можно будет получать значительно большую зарплату (с последующей беспроблемной покупкой всех новых моделей айфона по мере их появления на рынке).

Но самое интересное в описанном эксперименте — это не время ожидания. Интересное началось через десять лет: психологи решили узнать, что произошло за это время с подопытными. И их (подопытных) судьбы затем отслеживались — каждые десять лет они участвовали в опросе и предоставляли данные о своей жизни. Оказалось, что чем дольше ребенок мог сопротивляться искушению съесть зефир прямо сейчас — тем более успешным взрослым он стал.

В принципе, стремление съесть ближайшую зефирку как можно скорее вполне предсказуемо — любой организм нацелен на получение максимума пользы при минимуме затрат; а время — это тоже затрата. Но каждый организм оценивает пользу и затраты по-разному. И чем больше человек знает о своих затратах (которые здесь и сейчас) и чем меньше он знает о пользе, которую получит там и когда-то — тем выше он оценит затраты, и тем ниже он оценит результат.

Бывает, что люди очень высоко ценят своё то, от чего они должны отказаться ради какой-то далекой пользы. В 1930-х годах американский экономист Ирвинг Фишер в «Теории процента» заметил, что чем беднее человек, тем с большей вероятностью он отреагирует на ближайший стимул, проигнорировав стимулы, отдаленные во времени и пространстве. В виде иллюстрации, он привел байку о фермере, который не чинил протекавшую крышу. Когда шел дождь, фермер хотел остановить течь, но не мог этого сделать (стимул рядом и желание отреагировать на лицо). А когда дождя не было — то не было и проблемы, которую нужно решить — и полезность не текущей когда-то в будущем крыши в солнечный день сводилась к нулю (стимул далеко и другие стимула — как желание подремать, например — берут верх). Думаю, любой найдет такого персонажа среди своих знакомых — кого-то, кто настолько высоко ценит свое время, что не желает его растрачивать на работу. Но я бы на месте Фишера не винил бедность, а поинтересовался уровнем образования фермера. Ему, возможно, просто не хватало знаний, памяти и воображения, для того, чтобы представить, что произойдет с его крышей во время дождя. И бедность, возможно, не причина, а следствие.

Но что фермер, великие взрослые тоже не всегда в состоянии устоять перед зефиркой.

Даже Наполеон не смог. Зефирка, правда, была очень большая и была у него в руках. В 1813 году, после поражения в России, австрийцы предложили Наполеону условия, на которых они могли бы достичь примирения между Наполеоном с одной стороны, и Россией с Пруссией — с другой. Условия были такими: Наполеон возвращает большую часть захваченных у Австрии и Пруссии территорий, распускает созданный им в Германии (и находящийся под его влиянием) Рейнский Союз и бросает на произвол судьбы Варшавское герцогство. Взамен — мир и многовековая цель французской политики — естественные границы по Рейну, Альпам и Пиренеям. Вот реакция Наполеона : «Чего вы от меня хотите? Чтобы я покрыл себя позором? Ни за что! Я погибну, но не уступлю и пяди своей территории. Ваши потомственные монархи могут быть двадцать раз биты и всякий раз вновь возвращаться на престол. Я не могу себе этого позволить, потому что я — всего лишь солдат, достигший вершины могущества. Мое владычество меня не переживет: оно рухнет, едва я ослабею и меня перестанут бояться». Его честь находилась на его шкале ценностей выше, чем французская вполне материальная граница по Рейну, которой не смог добиться даже Людовик XIV. Но что Наполеон знал о французах? — вот реакция Франции на то же предложение: Законодательный корпус счел, что Император может «продолжать войну лишь во имя независимости французского народа и территориальной целостности его государства» и что стоило бы «умерить пыл и амбиции, ставшие за последние двадцать лет фатальными для народов Европы». Кроме того, в системе ценностей французских нотаблей и депутатов необходимость «всемерно и неукоснительно соблюдать законы, гарантирующие французам права на свободу, неприкосновенность личности и частную собственность, а нации — безоговорочное осуществление ее политических прав» была много важнее наполеоновской чести. Да, Франции предложение понравилось. Бонапарт, увы, к нотаблям не прислушался и остался вообще без сладкого. В итоге Франция отказалась идти на затраты, которые, по её мнению, никак не окупали столь ничтожной пользы, которую приносила ей нетронутая честь Наполеона; и Наполеон лишился необходимых для войны ресурсов, был предан и проиграл. Долгосрочные перспективы мирного развития были повержены маленькой зефиркой с надписью честь и слава, лежавшей в кармане у Наполеона.

Наполеон ошибался, Наполеон увлекался, но он всё-таки умел планировать — и планировать хорошо. По крайней мере, в тех областях, в которых он разбирался. А вот, например, большой поклонник Наполеона, Ахмет, бей Туниса (в 1837-1855 годах) — вряд ли бы продержался в «зефирном тесте» даже минуту. Он так хотел заполучить современную армию, современные дворцы и править современным государством — что начал строить дворцы, покупать оружие (часто устаревшее или бракованное), нанимать солдат, открывать фабрики и строить казармы одновременно. Денег, конечно же, не хватало: он поднял налоги, ввел государственные монополии на мыло, соль, табак и кожи, и, в итоге, начал одалживать деньги за границей. Добавило бед и то, что его приближенные крали и брали взятки при малейшей возможности. В итоге страна оказалась на грани банкротства, при его преемниках попала под управление международной комиссии и, в итоге, стала французским протекторатом. Зефирка здесь и сейчас победила болезненный пинок в неопределенном будущем.

История, вообще-то, — весьма практичная наука (фермеру не хватало знаний о том, что происходило в прошлом с дырявой крышей во время дождя; функция истории — напоминать о таких вещах). История рассказывает о том, как люди создают себе проблемы, и как они их (после того, как создали?) решают. И благодаря Наполеону и Ахмед-бею мы теперь знаем, что для того, дабы получить максимальное количество зефирок:

  • Необходимо правильно расставлять приоритеты.
  • Нужно планировать свои действия в долгосрочной перспективе.
  • Стоит налаживать эффективное взаимодействие с другими участниками.

(Подпись — Капитан Очевидность)

Что мешает нам выполнять эти очевидные и всем известные правила? Чаще всего нехватка знаний и навыков. Они (знания и навыки) дают возможность наилучшим образом расставить приоритеты, спрогнозировать результаты действий и успешно передавать информацию другим и воспринимать её от них. Что дает навыки и знания? Образование. Наполеон был для своего времени хорошо образованным человеком — но, например, экономика и география были его слабыми местами (не говоря уж о том, что психологии и логистики в его время вообще не существовало). Он мог бы, конечно, послушать людей, знакомых с предметом (например, польских офицеров, хорошо знакомых с природными условиями Восточной Европы и писавших многочисленные рапорты о необходимости соответствующего климату снабжения — от подготовки фуража на зиму до шипованных подковах для передвижения лошадей по замерзшей земле и льду), но… Наполеон не хотел слушать. В общем, продолжать не буду, чтобы не уйти слишком далеко в сторону.

Человека действительно трудно заставить делать то, чего он не хочет. Но есть и хорошая новость: человек может сделать многое добровольно — если поймет и оценит отсроченную пользу, которую принесут ему не очень привлекательные здесь и сейчас действия.

Повторюсь: образование (по крайней мере, хорошее; по крайней мере в теории) дает те знания и навыки, которые позволяют и заглянуть вперед при планировании; и оценить относительную важность существующих факторов и правильно расставить приоритеты; и налаживать эффективное взаимодействие с окружающими. И речь, кстати,  идет не об абсолютном качестве образования, а об относительном. Британцы читали Адама Смита — Наполеон нет; и Британия, по сути, выиграла войну экономическими средствами (и даже Веллингтон в Испании победил во многом за счет организации снабжения). Во Флоренции XIV века училось чтению и письму около 70% всех детей и 80% домохозяйств подавали фискальные декларации, написанные и составленные ими самостоятельно — и Флоренция стала одним из крупнейших экономических центров Европы и колыбелью Возрождения. Ищете секрет успеха? Вот он: хорошее образование.

И недостаточно просто найти образованного правителя или создать небольшую, хорошо обученную элиту. Возможно, в Афинах времен Перикла или при дворе Карла Великого это давало результат. Но в современном мире… Вряд ли. Недаром Бисмарк ответил на вопрос, кто же выиграл битву при Садовой (1866 г.): «Немецкий школьный учитель». Он был прав. Для того чтобы выполнить приказ — надо понять его смысл и цель. В действительно сложных ситуациях слепое подчинение не работает — нужна инициатива. Сейчас мир очень сложен, намного сложнее, чем во времена Бисмарка. И для того, чтобы выполнять действия, необходимые для успешного функционирования общества (уплату налогов, предоставление информации, взаимодействие с государством, участие в экономических и политических процессах) — надо осознавать их необходимость, оценивать их эффективность и понимать, чему эти действия служат и к чему могут привести. Даже чтобы просто голосовать и получать от выбранных политиков реальный результат (вместо смены вывесок) — необходимо понимать, как работает система.

Можно, конечно, ни о чем не задумываясь (пусть сын Икса думает) требовать, чтобы мясник получал 40 000 гривен в месяц и продавал мясо по 40 гривен килограмм. Но тогда (при прибыли с килограмма мяса в 14 гривен и при 8-часовом рабочем дне, двадцать дней в месяц) мяснику нужно будет гарантированно продавать каждый час почти 13 килограммов мяса — килограммовый кусок за четыре с половиной минуты. Можно возмущаться, что из-за плотины для ГЭС затоплено определенное количество земель, но стоит посчитать, какой доход приносили затопленные земли — и какой доход приносят предприятия, использующие выработанную этой ГЭС электроэнергию. Без навыка критического мышления, которое должно давать образование, без элементарного знания логики, экономики, математики — невозможно адекватно оценить ситуацию. Но, зато, можно создать общественное мнение. И оно приводит к событиям, скажем, в Руанде 90-х. — чтобы не приводить длинный список катастроф, вызванных желанием получить все и сразу.

Чем больше людей получит необходимые знания и навыки — тем более благополучным, успешным и безопасным будет общество. И каждый получит свою долю от этих благ. Но, увы, пока человек не способен увидеть связь между своими действиями и отдаленным (иногда очень отдаленным) результатом — он будет хвататься за ближайшую выгоду, и пренебрегать «дисконтированной полезностью». А уж если этот отдаленный результат сперва проявится у соседа…

Думаю, для нас, для Украины реформа образования одна из самых критичных. Если это будет не «смена вывесок», а коренная перестройка системы. Такая перестройка, которая будет готовить не к сдаче тестов, а к реалиям современной жизни; которая научит критично мыслить, делать выводы, планировать и понимать всю сложность взаимосвязей в окружающем мире. И кроме пользы для общества и материальной выгоды, такая новая система даст и весомый личный бонус: чем больше человек знает и понимает, тем интереснее ему жить и тем он счастливее. И к черту Экклезиаста.

Но вообще-то я хотел писать о картине. Надумал потормошить кого-то из голландцев, остановился на Яне Стене (1626-1679) и наткнулся на его картину «Строгий учитель». Потом задумался, почему же учителей так редко изображают на картинах (даже реже, чем платят им хорошую зарплату), ведь они же… и меня понесло на какую-то чертову публицистику, видимо «Петра и Мазепы» начитался чрезмерно. И теперь у меня на картину просто не осталось сил: смотрите сами. У учителей всегда была нелегкая жизнь, хотя это, конечно, не повод бить детей колотушкой.

Образование с его скудными бюджетами, кстати, тоже страдает от быстрых поедателей зефира. Политику куда интереснее продвигать проекты, которые дают результат здесь и сейчас (переименование улицы, скандальное расследование, ремонт велотрека, строительство детской площадки, покраска подъезда — это всё приносит голоса сразу), чем вкладываться в проект, который даст результат через несколько десятков лет (господи! к этому времени даже фамилию оного политика избиратели забудут…). Но… результаты «зефирного эксперимента» остаются в силе.

ДнепроГЭС: от пропаганды к действительности

ДнепроГЭС, 1932. Плотина ДнепроГЭС

ДнепроГЭС, 1932. Плотина ДнепроГЭС

ДнепроГЭС должна была стать самой крупной (в то время) гидроэлектростанцией в Европе. Впервые название «Днепрострой» появилось в 1921 году — в Москве был создан проектный институт во главе с профессором Иваном Гавриловичем Александровым. Организация должна была обследовать Днепр около Запорожья и спроектировать «государственную Днепровскую гидроэлектрическую станцию». В том же году Лениным было подписано постановление «об освобождении земель, подлежавших затоплению при сооружении гидроэлектростанции на Днепре». Работы начались только в марте 1927 года — причиной отсрочки были недостаток средств и политическая борьба среди советской партийной верхушки. Сперва идею строительства гидроэлектростанции на Днепре поддержал Троцкий (в 1926) — и Сталин эту идею достаточно жестко раскритиковал и высмеял: якобы, проект потребует слишком больших средств для его осуществления — «А это, все равно, как если бы мужик, скопивший несколько копеек, вместо того, чтобы починить плуг, купил себе граммофон». Но не далее чем через пару лет Днепрострой превратился в программный проект советского правительства и тот же Сталин обозвал цифры Троцкого «плюгавыми». Как бы там ни было, но средства нашлись. Из союзного бюджета Днепрострой получил на строительство первой очереди Днепрогэса — 250 млн рублей (что немало при годовом доходе около 7,5 миллиардов рублей — а доходы территориального бюджета УССР составляли тогда 1,6 миллиарда рублей). Значительную часть этих средств составили «добровольно-принудительные» государственные займы и подписки. В 1927 году трудящиеся внесли в Фонд помощи Днепрострою 1 миллион рублей; в течение 1927-29 гг. было выпущено три государственных займа индустриализации — и только Украина дала по этим займам 325 миллионов рублей (правда, эти средства использовались не только для финансирования Днепростроя). Ещё одним источником были иностранные кредиты — и источником очень важным, потому что для покупки высокотехнологичного оборудования и механизмов требовалась валюта. Но с кредитами было не все так просто. В сентябре 1928 года Микоян писал Рыкову: «Было бы сильно сказано, что мы уже имеем кредитную блокаду, все-таки, несомненно, что мы имеем начало такой блокады. В лучшем случае, это начало не завершится полной блокадой и могут быть конъюнктурные улучшения, но нам приходится готовиться к худшему. Возможно, что переговоры с Германией и создавшаяся обстановка максимально обостренных противоречий между великими державами, внесут некоторое облегчение, но пока американские банки продолжают сокращать кредиты. Разговоры о неразрешенных хозяйственных затруднениях СССР и о хозяйственном кризисе, усиленно муссирующиеся в заграничной прессе и, в особенности, в банковских и промышленных кругах, создают значительное напряжение и затруднение. Надо готовиться к худшему, а у нас резерва для этого нет». Ещё одним важнейшим источником валюты был экспорт. А одним из важнейших экспортных товаров был хлеб. Но, возвращаясь к тому же письму Микояна «…у нас нет запасов. За июль—август план недовыполнен». И вставал не очень приятный выбор — нужно было пожертвовать или валютой, или нуждами населения. Советская власть выбрала второе — и катастрофические последствия этого в полной мере проявятся в 1932-33 годах…

Задачей ДнепроГЭС было обеспечить народное хозяйство дешевой электроэнергией, а так же сделать Днепр полностью судоходным и способствовать проекту орошения полей юга Украины.  Стройка вызвала огромный энтузиазм — массы людей добровольно отправлялись на великую стройку, идя на немалые лишения (об этом ниже) — не всегда, правда, полностью осознавая свои перспективы. Хотя, несмотря на духовный подъем, «стройка века» вызывала энтузиазм далеко не у всех. «Классик соцреализма» Федор Гладков хорошо описал этот подъем в «Письмах о Днепрострое»: «Они, одушевленные своим делом люди, держали экзамен на первоклассных строителей гидротехнического сооружения… Они — советские инженеры — вкладывают всю душу в это создание циклопов! Ведь отвечают перед страной, перед миром за каждый шаг, за каждую формулу, за каждый выплеск цемента именно они, советские инженеры. О них будет говорить не человек этого дня, а культурная история».

Любое строительство начинается с проекта. Согласно официальной версии, автором проекта ДнепроГЭС был Иван Гаврилович Александров, глава Днепростроя. На практике… на практике начинается история несоветская и неофициальная. И в ней Советским Союзом была нанята компания американца, полковника Хью Линкольн Купера, прославившегося возведением нескольких дамб в США. Летом 1926 года целая группа инженеров из «Купер Компани» прибыла на берега Днепра и… начала обследовать выбранный советским правительством и Днепростроем участок на предмет его пригодности для сооружения ГЭС. Затем американцы ознакомились с проектом Алексанрова и — совсем в британских традициях — выразили некоторые сомнения вместо того, чтобы его раскритиковать. После этих сомнений (в 1927) Александрову пришлось отправится в США, в тур по проектным бюро, плотинам и электростанциям. Там же, в США, было заказано и строительное оборудование на сумму в 1,5 миллиона долларов (на кредитные средства, США же и предоставленные). Дополнительно была заказана строительная техника и в Германии (включая специальные, уникальные камнедробильные машины). В общем, западные экономики обеспечивали все необходимое для строительных работ — от строительной техники и и автомобилей до разборных столовых и прачечных. Выполнение работ было поручено «Купер Компани» и «Сименс А.Г.». Правда, американцы и немцы фигурировали в конструкторских бюро и на стройплощадках под скромным наименованием консультантов. Как автор проекта фигурировал И. Г. Александров, главным инженером считался Б. Е. Веденеев, а начальником строительства А. В. Винтер. Управляли они процессом в меру своих возможностей — даже в советском панегирике, посвященном Винтеру занятная фраза: «На Днепре знали — за внешней грубостью, невероятной требовательностью, за властностью начальника Днепростроя нет ничего личного»… Хотя, полагаю, для подчиненных Винтера в подобной манере поведения занятного было мало.

Полковник Купер на фоне плотины ДнепроГЭС

Полковник Купер на фоне плотины ДнепроГЭС

Затем — оборудование. Оно тоже имело весьма малое отношение к достижениям советской промышленности. Изготовление и установку турбин, генераторов и трансформаторов производили «Дженерал Электрик», «Ньюпорт Ньюс Шипбилдинг» и «Драйдок Компани» (последние две изготавливали 4 турбины, «Дженерал электрик» — турбину и генераторы и ещё пять турбин изготавливались на ленинградской «Электросиле» под надзором той же «Дженерал Электрик»). В общем, единственным чисто советским произведением на ДнепроГЭС был один из двух мостов.

В 1927 году началось строительство. В фундамент ГЭС была заложена пафосная табличка: «1927 года, 8 ноября, в день десятилетия Великой Октябрьской революции, во исполнение заветов вождя мирового пролетариата В. И. Ленина, усилиями трудящихся масс первого в мире рабочего государства Союза Советских Социалистических Республик заложена правительствами СССР и УССР Днепровская гидроэлектростанция, мощностью 650 тыс. лошадиных сил — могучий рычаг социалистического строительства СССР». Грубо это было 478 000 киловатт — около 1/5 от двух с половиной миллионов киловатт, которые должны были дать построенные за пятилетку электростанции.

Но соцреализм — это соцреализм; а реальность не была такой радужной. Даже сама идея ДнепроГЭС не получила единодушного одобрения среди специалистов: начиная от сомнений в необходимости электростанции вообще и заканчивая вопросами к её рентабельности (которые высказывал, например, Петр Пальчинский — один из авторов плана ГОЭЛРО, член Центрального совета экспертов и Научно-технического совета Главного экономического управления и Герой Труда, расстрелянный в 1929 году за организацию заговора против Советской власти и вредительство) — вполне обоснованными, кстати. Отношение же «обывателя» к Днепрострою часто было ещё более отрицательным и несколько недоуменным: «…могучая электрическая установка, которую задумали, не рассчитав еще, кого, собственно, она будет обслуживать; теперь Кржижановский, академик и творец «науки проектирования», придумывает разные производства, между прочим добычу алюминия, для которой сырье будут возить из-под… Петербурга!! [строительство Днепровского алюминиевого завода было начато в 1930 году]» (И. И. Шитц).

И перейдем от политической и экономической реальностей — к реальности бытовой. А эта реальность… она была действительно тяжелой. Конечно, недавние крестьяне (между 1928 и 1932 годом количество промышленных рабочих увеличилось фактически вдвое — и большинство этого нового пролетариата было выходцами из деревни) были привычны к лишениям, но даже для них жизнь была не сахар. Столкнувшись с действительностью жизни «победившего класса» они бежали со стройки на стройку в поисках хоть более менее приличных условий труда, существования и оплаты, пока… введение в декабре 1932 года внутренних паспортов и прописки не прекратило эти несознательные метания.

Бежали не даром и не из баловства. Техническое оснащение строительства тоже не всегда было на высоте. Хотя… зависит от того, с какой стороны взглянуть; Илья Эренбург, например, смог на отсутствие строительной техники взглянуть с правильной, соответствующей генеральной линии партии, точки зрения — в его «Дне втором» начальник строительства объясняет немецкому инженеру, почему котлованы копают не экскаваторы, а крестьяне с лопатами: «В Германии мы должны расплачиваться валютой. У нас другая экономика. Да и нервы другие. А главное, помимо расчета, у нас имеется… Как бы вам это объяснить?.. Официально это называется «энтузиазмом» Одним словом, замечательная страна! Поживете еще год-другой, тогда и поймете!» Первые пол года «великой стройки» она осуществлялась «старыми русско-украинскими методами» — при помощи лошадей, телег, кирок и лопат. Никто не хотел ждать, пока из-за границы прибудет заказанная советским правительством строительная техника.

О безопасности никто даже не думал — на социалистических стройках того времени происходили совершенно макабрические случаи: например в Магнитогорске из-за ненадежности лесов некий клепальщик свалился в трубу, не смог выбраться и ночью замерз там насмерть. Тем более проблема безопасности труда решалась просто и без лишних расходов: ближайший «бывший» (инженер или управленец с сомнительной дореволюционной биографией) обвинялся во вредительстве и шел под суд.

Стенд с показателями соревнования ударников правого и левого берега Днепростроя (1930 г

Стенд с показателями соревнования ударников правого и левого берега Днепростроя (1930 г.)

С контролем качества тоже не особо церемонились. Темп — это было главным. Левый берег Днепра соревновался с правым берегом Днепра; обязательства следовали за обязательствами как ставки на аукционе (только вместо увеличения сумм — уменьшение сроков); на план сверху — отвечали контрпланом снизу. В итоге бетон, который нужно было изготовлять в течение месяца, укладывался за 10-12 дней. Иностранные консультанты, конечно, были не в восторге от подобного нарушения технологии — но что значило их мнение по сравнению с боевитыми «большевистскими темпами»? В этом плане, правда, Днепрострою ещё повезло — американским инженерам ещё удавалось (хоть и не всегда) убедить «генералов великой армии» (так называли руководителей чудо-строек) выливать несоответствующий стандартам качества бетон; а вот, например,  на Кузнецкстрое от контроля качества практически отказались.

Жилищные условия… Они мало отличались от условий на любой советской стройке того времени. В 1929 году вышел альбом типовых проектов жилых зданий для городского поселкового строительства. Основой жилищного строительства были общежития и секционные семейные дома — в них должно было жить 98% населения образцового советского поселка. Каждая комната (теоретически) была рассчитана на проживание 2-3 человек. Но это в идеале и при постоянном проживании. На стройках в лучшем случае жили в бараках (перенаселенных), в худшем — в таких же перенаселенных палатках и шалашах (зимой 1932/33 г. в Магнитогорске от холода погибло больше 3000 человек, обитавших в палатках). И к этому ещё добавлялись попытки разнообразных активистов коллективизировать быт… Ситуация с рабочими помещениями вполне соответствовала ситуации с жилыми. Когда днепростроевские инженеры подали заявку о предоставлении им отдельного помещения для работы, рабочий комитет отреагировал просто: «Мы вам дворянских клубов создавать не будем».

Не лучше было с едой — как по уже упоминавшейся выше причине (необходимость продажи хлеба за границу для получения валюты), так и по причине отвратительной организации и логистики. Слово уже цитировавшемуся Микояну: «…мы имеем перебои в снабжении в ряде городов. В особенности трудности с окружающим потребительские города крестьянством, которое, не получая от нас достаточного снабжения хлебом и не успев убрать свой урожай, бросилось в города за хлебом. Из-за этого несколько дней были большие очереди даже в Ленинграде. В ряде других городов очереди за это время стали чуть ли не бытовым явлением. В некоторых же городах всякими обходными путями была введена нормированная продажа хлеба, вынужденная его недостатком. К этому прибавляется нехватка в коровьем масле (в маслозаготовках мы имеем кризис и за текущий год заготовили не более п[рошлого] [года]), отсутствие растительного масла, недолов седьдей и нехватка их на рынке, и нехватка круп, что сильно отражается на деле снабжения рабочих». В результате даже «классик соцреализма» Гладков не сумел обойти вопрос с качеством питания на стройке: «Я бываю на фабрике-кухне и меня тошнит от одного вида гнусного ядева. Я бываю на участках работ, туда пища привозится в термосах. Эта синяя болтушка смердит трупом и выгребной ямой. Рабочие предпочитают только хлеб с водой».

На самом деле Гладков — случайно или намеренно — хорошо уловил суть «строек века»: «Днепрострой — это микрокосм всей нашей страны со всеми ее особенностями и противоречиями. Это — как капля, в которой отражаются все сложнейшие процессы жизни Союза Республик». Была правда маленькая проблема — этот микрокосм мало соответствовал лаковой пропагандистской картинке.

"Днепрострой построен" - советский пропагандистский плакат.

«Днепрострой построен» — советский пропагандистский плакат.

Первый ток ДнепроГЭС дала 1 мая 1932 года. Торжественное открытие гидроэлектростанции состоялось 10 октября 1932 года. Мощность первой очереди составляла 62 тысячи киловатт (что за год должно было составить 543 миллиона киловатт*часов — и это должно было составить около 4% от 13,5 миллиардов киловатт, производимых в СССР в 1932 году). «Правда» (от 8 октября 1932 года) написала от лица днепростроевцев: «Великая победа на Днепре в такие короткие сроки,  — одно из самых блестящих подтверждений правильности генеральной линии нашей партии, правильности взятых ею большевистских темпов индустриализации нашей страны». И — в той же «Правде» (от 11 октября 1932 г.) — через несколько дней появились исполненные пафоса слова Калинина: «Сегодня великий праздник всех трудящихся Советского Союза. Сегодня открыта Днепровская гидростанция. На это сооружение, которое является для современной техники чудом искусства, мы потратили огромные материальные ресурсы, затратили много сил и энергии, много труда».

Ни полковник Купер, ни «Виккерс-Армстронг» не упоминались. На самом деле им ещё повезло — стандартная политика Советского государства по отношению к иностранным бизнес-партнерам была, мягко говоря, циничной: предполагалось, что сперва они вложат средства в развитие какого-то проекта, ну а потом… потом иностранцев под каким-либо предлогом можно будет вышвырнуть. Например британское золотодобывающее предприятие «Лена-Голдфилдс» в 1925 году получило пятидесятилетнюю концессию на построенный ими же до революции горнодобывающий комплекс (добыча золота, добыча и выплавка цветных металлов) — причем концессия была выдана на довольно жестких условиях: вложение в развитие предприятий 22 миллионов рублей; постройка нескольких заводов; добыча золота в количестве не менее семи тонн золота в год, выплавка не менее миллиона тонн меди в год и т. п. Обязательные британцы вышли на запланированные показатели уже в 1926 году (и это было 30% общесоюзной добычи золота!), а в 1930… по скромному выражению советских историков «…между концессией и советскими органами возник серьезный конфликт, который привел к прекращению деятельности предприятия».

Стоила ли овчинка выделки? Это, конечно, не тема для скромной публицистической заметки, а тема для целой книги (или даже множества книг, которые, при этом, уже написаны). В какой-то мере да — пользу ДнепроГЭС отрицать невозможно. Но я не могу избавится от ощущения, что при других обстоятельствах (а точнее, при отсутствии обстоятельства под названием «советская власть») развитие бывших территорий Российской империи происходило бы намного эффективнее. К уровню ВВП 1913 года СССР вернулся только в 1933 году (и ДнепроГЭС был этому немалым подспорьем) — позже этого уровня в Европе достигли только Болгария и Румыния. При этом Германия вышла на этот уровень в 1926, не менее значительно пострадавшие от войны Польша, Бельгия и Франция — в 1926, 1922 и (опять) 1922 соответственно. Темпы роста? Действительно, СССР показывал в конце 1920-х — 1930-х годах высокие темпы роста ВВП на душу населения (4,87% в 1929-1938); но они не того же порядка, что и темпы роста, демонстрируемые в то же время Финляндией (3,09%); и намного ниже, чем в Польше (5,24%), Франции (5,16%) или в Чехословакии (5,04%) в 1920-1929 гг. К тому же, подобные ускорения экономисты сейчас обозначают как «догоняющий рост» — объясняя на бытовом уровне, это соответствует поступлению выпускника ВУЗа (получавшего стипендию) на взрослую работу: в прошлом году он получал стипендию в 100 долларов, а в этом уже получает минимальную зарплату в 200 долларов — коллосальный рост в два раза, но ведь все равно средняя зарплата по учреждению в котором он работает — 350$…

Обычно я не размещаю список использованной литературы, но, учитывая то, что любой текст, упоминающий советскую действительность без должного восхваления вызывает наплыв странных личностей с какими-то дикими аргументами а-ля Шариков, на этот раз размещу: не надо со мной спорить, господа советские, спорьте с исследованиями, дневниками, мемуарами — пишите рецензии, опровергайте приведенные факты, создавайте свои исследования; в общем делом занимайтесь, а не словоблудием в комментариях.

Итак, список литературы:

«A History of the Soviet Union, 1917-1991», Geoffrey Hosking.
«Soviet Economic Facts 1917-1981», Roger A. Clarke and Dubravko J. I. Matko.
«The Cambridge Economic History of Modern Europe. Volume 2. 1870 — to Present», edited by Stephen Broadberry and Kevin H. O’Rourke.
«The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913-1945», edited by R. W. Davies.
«Western Technology and Soviet Economic Development 1917 to 1930», Antony C. Sutton.
«День второй», Илья Григорьевич Эренбург.
«Дневник «Великого Перелома», (март 1928 — август 1931)», Иван Иванович Шитц.
«За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927-1941», Елена Александровна Осокина.
«Индустриализация СССР. 1929-1932 гг. Документы и материалы».
«Инженеры Сталина. Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы» Сюзанна Шатенберг.
«Иностранный капитал в России и СССР», Александр Герасимович Донгаров.
«Ископаемое топливо. Факты против вымысла», Алекс Эпштейн.
«История Украинской ССР. Том 7. Украинская ССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925)», под редакцией Ю. Ю. Кондуфора.
«Кладбище соцгородов: градостроительная политика в СССР (1928-1932 гг.)», М. Г. Меерович, Е. В. Конышева, Д. С. Хмельницкий.
«Письма о Днепрострое», Федор Васильевич Гладков.
«Политическая экономия сталинизма», Пол Грегори
«Советское руководство. Переписка. 1928-1941».
«СССР: от разрухи к мировой державе», Джузеппе Боффа.
«Утопия у власти», Михаил Яковлевич Геллер, Александр Моисеевич Некрич.
«Червоний виклик. Книга 2», Станіслав Кульчицький

Тамара в зелёном «Бюгатти»

Автопортрет в зеленом "Бюгатти", Тамара Лемпицкая, 1929 год.

Автопортрет в зеленом «Бюгатти», Тамара Лемпицкая, 1929 год.

Тамару Лемпицкую можно считать символом «ревущих двадцатых». В отличие от других героев того времени, она воплощала его всесторонне. В ней сочетались расчетливость и авантюризм, взбалмошность и планомерность, цинизм и глубокие чувства, откровенность и обман.

Тамара Лемпицкая утверждала, что она полька и родилась в Варшаве. Ни то, ни другое не является достоверным. Её отцом был Борис Гурвик-Горский, еврейский коммерсант (что Тамара тщательно скрывала — так же как и то, что он покончил жизнь самоубийством); матерью — Мальвина Декле, представительница польской семьи с французскими корнями. Что касается места и даты рождения… официально она родилась 16 мая 1898 года, но есть основания подозревать, что получая документы в эмиграции, она указала не совсем верные данные; и, на самом деле, она родилась в Москве в 1896.

Кисти и краски Тамаре подарила её бабка, Клементина Декле. В Монте-Карло — бабушка любила рулетку. Девочке рисовать понравилось — хотя намного большие успехи в этом деле демонстрировала её младшая сестра, Адриана. Впоследствии Адриана Горская станет известным французским архитектором и даже получит орден Почетного Легиона. Но живопись Тамаре определенно нравилась — особенно восхитило её итальянское Возрождение (по Италии она тоже путешествовала с бабкой): четкие линии и чистый цвет.

Тамара Лемпицкая с мужем, Тадеушем Лемпицким, в Париже. 1920 год

Тамара Лемпицкая с мужем, Тадеушем Лемпицким, в Париже. 1920 год.

После смерти Гурвик-Горского мать Мальвина Декле вышла замуж повторно, а Тамару — отправили в Петербург, к тётке (по матери), Стефании Стифер. Там, в 1911 году будущая художница познакомилась со своим будущим (первым) мужем — Тадеушем Лемпицким. На балу. Она изображала пастушку и гнала перед собой гусей по вощеному, наборному паркету. Таде Лемпицкий был сыном высокопоставленного чиновника и дальним родственником одного из известнейших польских поэтов — Норвида. В столице Российской Империи он учился на адвоката и, как поговаривали, охотился за приданым — финансовые дела семьи Лемпицких находились не в лучшем состоянии. Как бы то ни было, но Тадеуш и Тамара обвенчались в церкви Мальтийского ордена в 1916 году  (свадьба, как говорят, была роскошной). А в 1918 — семья Стиферов, Тамара, её сестра и её муж бежали от советской власти в Финляндию, а затем — в Париж.

В Париже началась бедность. У Тамары родилась дочь (её называли Кизеттой — и это имя приклеилось к ней на всю жизнь). Тадеуш Лемпицкий, не привыкший к такой жизни, стал невыносим. Работать он не хотел принципиально, как жертва режима — в Петербурге он провел несколько дней под арестом. Тамара, правда, в браке тоже была не сахар — она проявляла повышенный интерес к романтическим похождениям; причем интересовали её оба пола. Муж в отместку её бил. В итоге вопрос стал ребром. Князь и княгиня Юсуповы работали в Лондоне, в магазине модной одежды. Великие княгини пристраивались моделями к Коко Шанель. Адриане надо было учиться. Стиферы не выдерживали конкуренции из-за возраста. Муж был принципиален и дрался. Тамара сперва возражала. Но потом, когда поняла, что выхода нет — разработала своеобразный бизнес-план. Когда ей было около восьмидесяти, она сказала: «Я всегда делаю то, что хочу; и ненавижу делать то, что должна». Она хотела быть художницей и решила стать ей. Она расписала всё, чему должна была научиться; она составила список всех, с кем должна была познакомиться. Она объявила, что продав каждые две картины, будет покупать себе браслет с бриллиантами — до тех пор, пока браслеты не займут всё пространство от запястья до плеча.

Тамара Лемпицкая, Милан, 1930-е.

Тамара Лемпицкая, Милан, 1930-е. На руке хорошо видно кольцо д’Аннунцио.

К 1925 году она могла сказать о своих картинах, что они завершены и совершенны. Она стала известной художницей. Более того, она стала известной светской художницей — а это означало, в том числе и материальный успех. Она создала себя, посещая занятия по живописи, заводя светские знакомства и участвуя в бурных спорах об искусстве в парижских кафе.

«Тамара в зелёном «Бюгатти»» — это её автопортрет 1929 года. К этому времени она уже создала себе новую жизнь, в которой были деньги, драгоценности, кокаин, любовники-знаменитости и модели-любовницы (и не было мужа — в 1928 Тамара развелась с Тадеушем). А заодно она создала себе новую биографию. И этот автопортрет — как и созданная Лемпицкой её новая биография — не совсем соответствует действительности. Но зато красив. И впечатляет. На самом деле у Тамары никогда не было «Бюгатти» — хоть ей и очень нравился этот роскошный бренд. Кроме того, она нарисовала руль не с той стороны — у «Бюгатти» в то время руль располагался справа. И на картине нет её знаменитого кольца — огромного серебряного кольца с топазом, которого она никогда не снимала. Это кольцо подарил ей один из ухажеров. Однажды (это было в Милане, где как раз проходила выставка Лемпицкой) Тамара увидела возле своей гостиницы толпу. Толпа окружала всадника на белом коне. Всадник подъехал к художнице и — с поклоном — вручил ей пергаментный свиток и шкатулку. В шкатулке было знаменитое кольцо, а на свитке — стихотворение «Alla donna d’oro» («К золотой женщине»). Ухажером был поэт Габриэле д’Аннунцио — кумир всей Италии и известный волокита (к середине двадцатых — увы — уже весьма престарелый).

На картине, скорее всего, изображена какая-то из моделей

На картине, скорее всего, изображена какая-то из моделей «Бюгатти тип 40» — как раз в 1929 году появились несколько новых моделей этого авто: полуторалитровый четырехцилиндровый двигатель в 50 л. с. (французский танк D1, производство которого началось в 1929 году, имел двигатель мощностью 65 л.с.), скорость 115 км./ч. Всего выпущено около 830 «Бюгатти тип 40» за полтора десятка лет.

В середине тридцатых Тамара Лемпицкая (или де Лемпицкая, как положено, было писать в связи с её новой жизнью и новой биографией) вышла замуж вторично — за барона Рауля Кюфнера де Диосиг. Барон принадлежал к семье крупных землевладельцев и был ценимым специалистом в агротехнике и коллекционером-перфекционистом (он считал, что достаточно иметь лишь одну картину художника — но самую лучшую). В 1938 году барон и новоявленная баронесса переехали в США — переезд был вынужденным, ибо «Чехословацкий еврейский альманах» упоминал Кюфнеров де Диосиг как известный еврейский род, а с такой рекомендацией в конце 30-х в Европе было оставаться уже небезопасно. В Америке её занятия живописью превратились из профессии в хобби: знаменитая художница превратилась просто в баронессу с кисточкой. После смерти мужа она перебралась в Техас, а потом  — в Мексику. Там она и умерла — в 1980 году. Согласно последней воле, её тело сожгли, а пепел рассеяли над кратером вулкана Попокатепетль.

Ампутация истории

Киев, Крещатик, начало XX века

Киев, Крещатик, начало XX века.

История Украины с самого начала стала русоцентричной. Даже те историки, которые пытались дистанцироваться от Москвы, уделяли больше внимания связи Украины с Киевской Русью, ставшей ко времени написания первых историй Украины (конец XVIII-XIX вв.) понятием почти мифическим, скорее фольклорным, чем историческим.

Даже сейчас, когда на Западе всё чаще стараются помещать историю своих стран во всеевропейский, а то и в общемировой контекст, мы пренебрегаем существовавшими с Европой — прочными и развитыми — связями, концентрируя свое внимание на преемственности Киевская Русь — Запорожье — современная Украина или на связях с Санкт-Петербургом и Москвой. Мало кто осознает, что революции 1848 года затронули и земли современной Украины; что брат Болеслава Пруса учился в Киевском университете; что Юрий Дрогобыч (в XV веке) был ректором Болонского университета; что среди писателей, рожденных на украинской земле, не только Гоголь, Булгаков, Эренбург и Ахматова, но и Станислав Лем, Бруно Шульц и Захер-Мазох…

Почему мы продолжаем жить в искусственно ограниченном мире, в котором существуют лишь две дороги — в Петербург и Москву? И это вместо того, чтобы жить в огромном мире, который десятками, сотнями и тысячами нитей связан с Варшавой (Улам, Ивашкевич), Веной (Людвиг фон Мизес), Нью-Йорком (Сикорский)?

Мы (сознательно?) ампутировали огромное количество связей, объединяющих нас с Европой — культурных, экономических, политических. Но этого нам мало. Мы откромсали целые куски истории, не соответствующие генеральной линии того или иного правительства. Куда исчезли стройки Мазепы, Кременецкий лицей, целый пласт украинской барочной литературы (оставивший странную дыру между «Словом о полку Игореве» и Котляревским, в которой — как окурки в проруби — болтается несколько летописей). Даже словарь Памвы Беринды остается где-то в тени; не говоря уже о полемических писаниях Острожской Академии, которые заставляли попотеть даже закаленных в диспутах иезуитов.

За огромной фигурой Потемкина (рядом с которой стоят: англичанин Сэмюэль Бентам — брат того самого философа, испанец Де Рибас, француз Ришельё — и это тоже в какой-то мере обрезанные нити) потерялось огромное предприятие заселения и освоения южно-украинских степей, которое более чем на две трети выполнялось обычными украинскими крестьянами — но где же украинский исторический образ, сравнимый с американским фургоном переселенцев или «бурским великим треком»?

Сахарный завод Бродского в Шполе, построенный в 1851 году

Сахарный завод Бродского в Шполе, построенный в 1851 году.

Куда исчезла из нашей истории одесская торговля? Сахарная промышленность XIX столетия? Бродские, Симиренки или Ханенки вполне могли бы стать героями саги, написанной Томасом Манном или Драйзером. А «нефтяная лихорадка» в окрестностях Борислава и Дрогобыча (1/20 мировой добычи нефти в начале XX века)?

Время после Первой мировой трогать не буду. Расстрелянное возрождение, Голод, Холодноярская республика, УПА — они всё-таки начали появляться из исторического небытия; но не окажутся ли они фантомными болями?

В общем же немногие оставшиеся куски истории создают ложное впечатление спокойствия, некой ленивой провинциальности. Личности — вычищены как неблагонадежные. Целые процессы вырезаны как несоответствующие концепции исторического развития. Связующие нити обрублены в поиске вероятных противников.

Мы часто не ценим даже то, что осталось. Мы не осознаем, что во владении ритмом стиха Шевченко практически нету равных в мире (за исключением, может, Лорки); что украинская литература была одной из первых европейских литератур, заинтересовавшихся «этнографическими мотивами» — Квитка-Основьяненко и Гоголь писали не намного позже Вальтера Скотта; что украинская пшеница продавалась на рынках Антверпена, Марселя и Барселоны; что Франко публиковал научные статьи в журналах Вены, Берлина, Мюнхена…

Броды, Рынок, 1914

Броды, Рынок, 1914

Как бы выглядела картина, если бы описать процессы, происходившие на территории современной Украины в манере Броделя? Если концентрироваться не на «селебрити», которую всегда тянуло «ко двору», поближе к источнику подачек и к дележу бюджета, а на реальных изменениях — урожаях пшеницы, растущих домах и фабриках, газетах, конфликтах, отношениях миллионов безымянных (пока) людей, создающих то, что затем приписывается правителям?

Но мы до сих пор обитаем в мире «великосветских» Москвы и Петербурга и «провинциального» Киева; в мире царя, двора и присных, существующих где-то там, в центре вселенной. Но был ли Киев провинциальным?

Некая киевлянка вспоминала о том, как зимой 1922 года приезжала в Москву: «Еду на извозчике с вокзала, по какой-то узкой улочке, между сугробов. Невысокие дома тонут в снегу. Я спрашиваю извозчика: „А скоро Москва?» Он оборачивается и говорит с возмущением: „Какую тебе еще Москву нужно? Мы по Арбату едем!» А я думала — это деревня!» (Мариэтта Чудакова, «Жизнеописание Михаила Булгакова»). Откуда же у нас этот вечный комплекс провинциальности? Да ещё и не по отношению к Лондону (там жил и писал рожденный в селе Терехове, неподалеку от Бердичева, Джозеф Конрад), не к Нью-Йорку (где умер рожденный в Переяславе Шолом-Алейхем) и не к Парижу (где написал «Гробницу Императора» рожденный в Бродах Йозеф Рот).

«Гавань Бреста с кораблем, на котором устанавливают такелаж», Луи-Николя Ван Бларанбер, 1776

"Гавань бреста с кораблем, на котором устанавливают такелаж", Луи-Николя Ван Бларанбер, 1776

«Гавань Бреста с кораблем, на котором устанавливают такелаж», Луи-Николя Ван Бларанбер, 1776

На протяжении XVIII века (как и позднее) Брест был главной военно-морской базой Франции. И картины с изображением Бреста вызывали у французов национальную гордость. Тем более, что в XVIII веке Франция очень хотела быть морской державой.

Началось всё во времена Ришелье — он построил достаточно значительный (хоть и не способный ещё конкурировать с голландским, испанским или британским) флот: 60 парусников и 25 галер.  Но по настоящему Франция взялась за дело при Людовике XIV и Кольбере. Ради постройки флота Кольбер даже пошел наперекор своей жадности и меркантилистским убеждениям и закупил несколько кораблей у голландцев — в виде образцов. И в 1670 году французский флот обогнал самые сильные флоты того времени — английский и голландский: у французов было 114 линейных кораблей, у голландцев — 102, а у англичан — всего лишь 84. Вообще же программа Кольбера предусматривала строительство 200 линейных кораблей — на это должно было пойти больше миллиона дубов; а оснастить эту армаду предполагалось 6000 орудий.

К началу XVIII века экономический кризис (вызванный Войной Аугсбургской лиги и Войной за испанское наследство) заставил резко сократить расходы на флот; и Франция потеряла свое ведущее место в рейтинге морских держав. Затем последовало Регентство, неудачная реформа Ло — и о флоте слегка подзабыли.

Кстати, Ван Бларанберы - это была целая династия. Художниками были и отец, и дед Луи-Николя, и его сын,  Анри-Жозеф Ван Бларанбер (который тоже нарисовал гавань Бреста - в 1773 году).

Кстати, Ван Бларанберы — это была целая династия. Художниками были и отец, и дед Луи-Николя, и его сын,  Анри-Жозеф Ван Бларанбер (который тоже нарисовал гавань Бреста — в 1773 году). Причем с той же точки.

До 1743 года флот играл, в основном, вспомогательную роль — и получал довольно скромное финансирование. Связано это было с принятой во время Войны за испанское наследство стратегией, которая полагалась не на действия линейного флота, а на рейдерство (или, попросту говоря, пиратство), на нарушение торговых коммуникаций противника. Поэтому в первой половине XVIII века военно-морские силы Франции состояли из довольно небольшого количества очень мощных (и, возможно, лучших в мире) линейных кораблей, предназначенных для сопровождения конвоев; и великолепных, непревзойденных фрегатов — для каперства.

Но после 1743 года Людовик XV решил опять бросить вызов Британии на морях (Голландия к этому времени уже утратила свое лидерство) и значительно увеличил финансирование флота. Были построены новые корабли — и Британия опять столкнулась с серьезным соперником. Ей удалось практически уничтожить французский флот во время Семилетней войны, но он снова был отстроен заново; прекрасно показал себя во время Войны за независимость США; и подвергал серьезному сомнению английское господство на море вплоть до Трафальгарской битвы.

Почему же Франция проиграла военно-морское состязание с Британией? Французские корабли были лучше; личный состав не уступал британскому; Франция была намного богаче Англии (даже перед самой Революцией, во время финансового и экономического кризиса, внутренний валовой продукт Франции в три с небольшим раза превышал таковой Британии — 210 миллионов ливров против 65)…

Причин было три: управление, стратегия, география.

Со времен Кольбера Франция, в отличие от Англии, не знала серьезной административной и финансовой реформы. Попытка Ло с треском провалилась. И, увы, имела ещё более серьезные последствия, чем экономический кризис — из-за впечатления от краха «Компании Миссисипи» (которая официально называлась «Западной компанией», «Compagnie d’Occident») и «Главного банка» французы отказались как от создания центрального банка, так и от выпуска бумажных денег. А это затормозило развитие финансовой системы — и экономики в целом; в сумме, французская экономика хоть и была больше английской, но оставалась менее «поворотливой», менее способной справляться с возникающими кризисами, менее способной к максимальной мобилизации ресурсов в критических обстоятельствах. А к этому прибавлялись ещё: очень далекая от совершенства налоговая система; ужасающая система таможен; совершенно безумное законодательство (огромное количество локальных привилегий и законов, 13 парламентов…); и, в конце концов, некомпетентность. Вот прекрасный пример экономии от Марии-Антуанетты, королевы Франции : как-то раз она ввела режим строгой экономии. В связи с ним она решила отказаться от богато разукрашенных платьев и носить одежду простую и естественную — в результате… казна тратит 272 000 ливров на новые, простые и естественные платья без украшений!

Но об экономических и административных проблемах «старого режима» написано предостаточно. А в чем стратегические причины неспособности Франции победить более бедную соперницу в морской гонке вооружений? Многие объясняют это принятием неправильной стратегии развития флота (речь идет о смещении акцента с линейного флота, на флот крейсерский, каперский). Правы ли они? Отчасти. Решение не было неверным, оно было единственным возможным. В каждой своей войне Франция сталкивалась с коалицией держав — и была вынуждена противостоять противникам как на море, так и на суше. Рано или поздно война (а точнее, неспособность французской администрации создать благоприятные условия для развития экономики и обеспечить достаточные поступления в казну) приводила к экономическому и финансовому кризису. И приходилось выбирать между достаточным финансированием флота и достаточным финансированием армии. Потеря флота (в битве или из-за недостаточного финансирования) не приводила к критическим последствиям. А вот неспособность армии выполнять свою задачу… в общем, ослабление армии очень быстро привело бы к полному проигрышу войны — вражеские силы смогли бы очутиться в Париже в течение нескольких недель. Из этого и исходили — деньги доставались армии, а флот уже делал что мог. А, зачастую, единственное, что он мог — это пообещать каперский патент любому, снарядившему корабль за свой счет… Для Британии же флот был достаточной защитой, и подобного французскому выбора просто не могло возникнуть.

На третью причину, географическую, мало кто обращает внимание. Дело в том, что во всей Франции было только два порта, которые имели достаточно глубокую гавань для того, чтобы в неё мог войти большой линейный корабль и, в то же время достаточно обширную для того, чтобы вместить несколько десятков таких кораблей. Это был Тулон (на Средиземном море) и изображенный на картине Брест. Британия же имела таких портов несколько десятков — и распределенных по всей береговой линии. Вроде бы пустяк — но благодаря обширной сети баз и портов английский флот имел большую стратегическую мобильность, лучшие условия для блокады французского побережья и больше убежищ (а, следовательно, и меньшие потери) на случай поражения.

Франция уступила Англии на море. Но любовь к морю и флоту у французов осталась — и, наверное, они до сих пор с горечью вспоминают, что править морями могли бы и они.