Хосокава Фудзитака (Юсай)

Хосокава Фудзитака (Юсай)На этой картине (тушью по шелку) изображен Хосокава Фудзитака, известный так же под монашеским именем Юсай. Он был даймё (управлял провинцией Танго), союзником сначала Тоётоми Хидеёси, а потом — Токугавы Иэясу, окончательно объединившего Японию после «эпохи воюющих провинций». Кроме того, Хосокава Фудзитака был известным ученым и поэтом.

Родился Хосокава Фудзитака в 1534 году, принял монашеский постриг — в 1580-х, а умер — в 1610, в Киото. Написав, как было принято в то время, предсмертное стихотворение:

В мире, что пребывает,
Изменяясь, вовек неизменным,
Подобные листьям опавшим,
Слова, запавшие в сердце,
Глубóко, дают побеги.

Поэзия в его время (как, впрочем, и в любое другое) имела исключительно высокий статус. Даже считалось, что поэты обладают неким тайным знанием, передающимся из поколения в поколение или от мастера — к ученикам. А Юсай был одним из величайших мастеров и знатоков поэтического искусства на островах. Представители лучших самурайских семей учились у него. Надо сказать, что кроме таланта, Хосокава Фудзитака обладал ещё и огромной и очень ценной библиотекой. Например, в этой библиотеке имелся единственный сохранившийся экземпляр «Кокин дэндзю», трактата, истолковывающего и анализирующего «Кокинсю», эталонный сборник японской поэзии X века.

Библиотека и поэзия однажды спасли ему жизнь.

В 1600 году разразилась схватка между Токугавой Иэясу и Ишидой Мицунари, потомком Фудзивара, возглавившим заговор против будущего правителя Японии, становящегося слишком могущественным. Юсай принял сторону Токугавы — у него были личные счеты с Мицунари, казнившим его приемную дочь. Сложность была в том, что не очень-то большие владения Хосокавы были со всех сторон окружены сторонниками Мицунари. Это было настоящее самоубийство.

В середине августа пятнадцатитысячная армия взяла в осаду замок Танабэ с гарнизоном в 500 человек, возглавляемым Хосокавой лично. Казалось бы, легкая победа сторонникам Мицунари обеспечена. Но всё оказалось не так легко. Стены замка, несмотря на непрерывную бомбардировку, отказывались рушиться. Как выяснилось, ученики великого поэта, которых было весьма много в армии его противников, попросту «забывали» заряжать ядра в пушки. Из-за этого осада затянулась: артиллерийский обстрел начал давать видимые результаты аж через полтора месяца — к началу октября.

И Юсай решил спасти библиотеку. Он попросил у осаждающих позволения вывезти из замка собрание свитков и отправить его в Киото — в подарок императору. Вскоре под стенами замка появился императорский посланник. Для того, чтобы он смог вывезти библиотеку, осаждающие согласились на перемирие. Посланник пытался уговорить Хосокаву сдаться, но тот отказался: долг любого самурая, независимо от того, насколько этот самурай знаменит — умереть за своего господина; и он будет неуклонно своему долгу следовать.

В итоге вмешался сам император, Го-Ёдзей: он приказал Юсаю сдать замок и прибыть в Киото. Приказы императора священны — и 19 октября Хосокава Фудзитака во главе остатков гарнизона покинул замок и отправился в столицу. Осаждающие пропустили его беспрепятственно — они в глубине души были согласны с тем, что бесценная жизнь великого ученого и поэта должна быть сохранена.

Но на место решающей битвы около Секигахары осаждающие добраться не успели. Токугава Иэясу нанес поражение армии Мицунари 21 октября.

«Жизнь», Пабло Пикассо, 1903

"Жизнь", Пабло Пикассо, 1903

«Жизнь», Пабло Пикассо, 1903

Написанная в мае 1903 года в Барселоне «Жизнь» считается вершиной «голубого периода» Пикассо. Правда, специалисты не могут с полной определенностью объяснить, что эта картина означает. Я, кстати, тоже не могу. Но вселяет некий оптимизм случившаяся у меня ещё в 1990-х беседа с неким джентльменом морально небезупречного рода занятий.

А было это так: мы стояли в офисе и смотрели на календарь с репродукцией этой картины.

— Слушай, ну ты ж, типа, художник; вот объясни мне, в чем здесь прикол? Этот Пикассо, он же ж ни хера не умел рисовать! — сказал джентльмен морально небезупречного рода занятий.
— Вообще-то я архитектор. Но здесь фишка в том, что во время Пикассо уже фотоаппараты изобрели, так что ему не надо было рисовать, что бы было «как в жизни»; он, вроде как, пытался на смысле сконцентрироваться, послание какое-то передать зрителям…
— Это как?
— Да так же, как и ты… Ведь ты же знаешь, что правильно было бы сейчас зайти к директору и сказать: «Здравствуйте! Простите за беспокойство, но я хотел бы поинтересоваться судьбой недавно одолженных вами у нас денег. Если вы не можете сейчас их вернуть, мы могли бы обсудить реструктуризацию долга; или придумать какое-то другое решение… Знаете ли, вы наш давний и хороший партнер и нам не хотелось бы доводить дело до суда». Но ты ведь знаешь, что так до него твое послание не дойдет (хоть будет правильным и красивым) — и поэтому спросишь «Слышь, б…, где мои деньги, сука!»
— А, понял. И что, типа, какое у твоего Пикассо здесь послание?
— Хрен его знает, я не люблю Пикассо.
Джентльмен некоторое время сосредоточенно созерцал картину. И через несколько минут сообщил.
— А-а-а, я понял! Типа, сначала рождаешься, потом всё время синий и трахаешь всяких… А маму жалко за то, что вырастила придурка!

Так что любой зритель способен вполне качественно интерпретировать любое произведение искусства. А это значит, что я с чистой совестью могу свалить эту задачу на вас. Кое что, правда, об этой картине расскажу.

Жермена Гаргальо Флорантен Пишо

Жермена Гаргальо Флорантен Пишо

Например, точно известно, кто на ней нарисован. Мужчина — это близкий друг Пикассо, Карлос Касагемас. Он тоже был художником и, по сути, финансировал поездку Пикассо в Париж, что закончилось для него трагически. Женщина, которая опирается Касагемасу на плечо — Жермена Флорантен (в девичестве Гаргальо, а позднее — Пишо, под этой фамилией она наиболее известна), героиня той же трагической истории.

Испанские друзья посоветовали Пикассо и Касагемасу «девушек для компании». Формально они были прачками и натурщицами. Неформально — проститутками. Одной из них была как раз Жермена. И Касагемас в неё влюбился до беспамятства. Романтика? Не совсем. Во-первых Касагемас был женат. А во-вторых — и это главное — Жермене он не понравился. Совсем. Хуже того, она влюбилась в друга Пикассо и Касагемаса, тоже художника из Каталонии, Рамона Пишо.

Касагемас впал в депрессию. И Пикассо насильно отвез друга обратно в Испанию: мол, с глаз долой — из сердца вон. Но это не помогло. Касагемас вернулся в Париж, к объекту своей любви. 17 февраля 1901 года он, Жермена, Пишо и еще несколько их общих друзей ужинали в кафе «Ипподром». В 21.00 Касагемас встал, произнес тост («За ваше здоровье!»), вытащил из кармана револьвер, выстрелил в Жермену (и промахнулся), а потом — себе в висок. Говорят, что «бессердечная» девушка даже не пошевельнулась.

Почему «бессердечная» в кавычках? Дело в том, что Гертруда Стайн описывала её (в «Автобиографии Элис Б. Токлас», конечно) в тонах, довольно далеких от изображений роковых и бесчувственных красоток: «Она была тихая и серьезная и очень испанка, у нее были чисто испанские квадратные плечи и пристальный невидящий взгляд. Она была очень добрая… Жермен … была героиней множества странных историй, однажды она доставила в больницу молодого человека, он был ранен в драке в мюзик-холле а все его приятели его бросили. Жермен приняла в нем самое живое участие и ухаживала за ним, как будто так и надо. У нее была целая куча сестер, все они, и она вместе с ними, родились и выросли на Монмартре и повыходили замуж за людей самых разных национальностей, даже за армян и турок. Жермен потом очень долго болела, не один год, и подле нее всегда была целая свита преданных ей людей. Они носили ее прямо в кресле в ближайшее синема и высиживали, и она вместе с ними, в кресле, весь сеанс до самого конца».

«Вознесение» или «Похороны Касагемаса», Пабло Пикассо, 1901. Радует, что я эту картину вам растолковывать не взялся.

После этой истории в депрессию впал уже Пикассо (напомню — они с Касагемасом были очень близкими друзьями). И эта депрессия, как считают, положила начало его «голубому периоду». Одна их первых картин художника, выполненная в сине-голубой гамме официально называлась «Вознесение», а неофициально — «Похороны Касагемаса».

«Жизнь» была написана через пару лет после этой трагичной истории (на самом деле, Пикассо возвращался к ней и намного позже — в «Танцорах» 1925-го). В ней ещё далеко до той манеры, с которой ассоциируется Пикассо, но уже можно проследить её зачатки. Как это не смешно звучит — кубизм вполне можно описать при помощи трех классических Аристотелевых единств: единства места, единства времени и единства действия. В своих более поздних картинах Пикассо пытается (живописными средствами) вписать некоторое количество действий, происходящих в нескольких местах и на протяжении некоего периода времени в одну картину. Добавив к этому ещё единство ракурса — то есть попытку изобразить взятый предмет со всех сторон одновременно. В «Жизни» он ещё не пришел к единству ракурса (для этого ему понадобятся Гертруда Стайн и Матисс с африканской статуэткой), но вот попытка вписать в одно изображение длительный отрезок времени и несколько действий, совершаемых одними и теми же людьми в разных точках пространства — уже наличествует. Так что если бы я был остроумным — я бы всё-таки искал истоки кубизма в безнадежных попытках живописи конкурировать с кинематографом…

Ах, да! едва не забыл (это чтобы вам всё так просто не казалось): когда картину отправили на рентген, выяснилось, что первоначально у мужчины было лицо Пикассо.

«Плот Медузы», Теодор Жерико, 1818 — 1819

"Плот Медузы", Теодор Жерико, 1818 - 1819

«Плот Медузы», Теодор Жерико, 1818 — 1819

2 июля 1816 года произошло одно из самых известных кораблекрушений в истории французского флота. В августе 1819 года на Салоне была представлена одна из самых известных картин в истории французской живописи. Картина была посвящена крушению фрегата «Медуза» и ужасной истории, произошедшей с потерпевшими это кораблекрушение.

17 июня 1816 года из порта Рошфор вышел конвой, состоящий из транспорта «Луара», брига «Аргус», корвета «Эхо» и фрегата «Медуза». Конвой направлялся в Сенегал, в Сен-Луи. «На борту» конвоя находились: отряд французских солдат, группа колонистов, несколько ученых и новоназначенный губернатор Сенегала Жюльен Шмальц с женой и дочерью. Французы должны были принять от англичан управление Сенегалом.

Флагманом конвоя был как раз фрегат «Медуза». На его борту находилось 232 пассажира (включая губернатора Шмальца с семьей) и 160 человек команды. Командовал фрегатом 53-летний капитан Юг Дюруа де Шомаре (в современном русском — бессмысленном и беспощадном — гуглопереводе он именуется Гуго Дюрой де Шомарей). Теоретически он должен был бы быть опытным и компетентным капитаном; но загвоздка была в том, что пост капитана фрегата он получил в рамках политики раздачи должностей бывшим эмигрантам, которую проводили восстановленные на французском троне Бурбоны. И, хоть он и начал свою службу на флоте ещё в 1780-х годах, последние 25 лет своей жизни он провел почти исключительно (он выходил в море только ради участия в высадке на Кибероне — и то пассажиром) на берегу, в Англии.

Фрегат

Фрегат «Медуза». Гравюра из книги Совиньи и Коррейяра «Крушение фрегата Медуза», 1817.

После прибытия на Мадейру (27 июня) губернатор Шмальц выразил желание прибыть в Сенегал как можно быстрее. Это пожелание стало первым звеном в цепочке глупых и некомпетентных решений, которые в итоге привели к катастрофе. Дюруа де Шомаре решил срезать, спрямить путь — отклоняясь при этом на 160 километров от намеченного маршрута. И новый курс «Медузы» направил фрегат вдоль мавританского побережья, изобиловавшего мелями и рифами. При этом «Медуза» оторвалась от остальных судов конвоя — чем нарушила все мыслимые инструкции и приказы. Дальше было ещё хуже: капитан обнаружил, что его познаний в навигации просто не хватает для прокладки нового курса — и попросил одного из ученых, находившихся на борту  (философа Ришфора) помочь ему в управлении кораблем. Считают, что несчастный философ (знавший, конечно, географию, но имеющий весьма слабое понятие о навигации) принял группу облаков на горизонте за мыс Кабо-Бланко и… дело довершил Дюруа де Шомаре, проигнорировав буруны и замеры глубины.

2 июля 1816 года «Медуза» наскочила на мель приблизительно в 50 километрах от берега. Попытки снять корабль с мели были безуспешны. И 5 июля капитан принял решение плыть к африканскому берегу на шлюпках — чтобы обойти рифы и достигнуть земли, жертвам кораблекрушения надо было проплыть почти 95 километров. Проблема была в том, что шлюпок было всего шесть и в них помещалось только 233 человека из 392. Остальных решено было погрузить на сколоченный из частей фрегата плот — 20 метров в длину и 7 метров в ширину. 149 (по другим данным — 146) человек (в основном матросы, солдаты и пассажиры победнее — включая одну женщину, маркитантку) должны были плыть на плоту; губернатор с семьей, ученые, офицеры (включая капитана Дюруа де Шомаре), чиновники и колонисты побогаче — разместились в шлюпках; правда, несколько человек (в том числе офицеров) перешли на плот добровольно. Еще несколько человек решило остаться на «Медузе» (по разным данным от 10 до 17, 4 сентября спасли троих из них).

Несмотря на то, что плот даже получил собственное имя («Ля Машин») — он был не очень впечатляющим сооружением. «Палуба» сооружения большей частью находилась под водой. Рулей и средств навигации на плоту не было. Припасы ограничивались двумя бочками (с пресной водой и вином) и мешком галет.

Плот с

Плот с «Медузы», зарисованный с натуры одним из членов команды брига «Аргус».

По плану, шлюпки должны были буксировать плот до берега. Но буксирные концы вскоре полопались — хотя кое-кто утверждает, что что они попросту были обрублены командами шлюпок и что первым обрезал канат губернатор Шмальц. Несколько шлюпок достигли пустынного африканского берега — их пассажиры направились через пустыню на юг и были спасены через две недели караваном, который возглавлял переодетый в мавра французский офицер; несколько человек погибло во время марша через пустыню. Еще несколько шлюпок продолжили путешествие морем и добрались до Сенегала (или были подобраны другими кораблями конвоя) — на них, среди прочих, находились Дюруа де Шомаре и Шмальц. Их путешествие длилось не более четырех дней.

Плот был оставлен на произвол судьбы. Сухари были съедены в первый же день (200-300 граммов на человека). На плоту начались драки за доступ к воде. В первую же ночь было убито 20 человек. Затем поднялся шторм. В относительной безопасности была только центральная часть плота. В результате, во второй день несколько десятков человек было убито во время попыток занять безопасное место в середине конструкции или смыто за борт волнами. Несколько человек сошли с ума. Кое-кто пил морскую воду — и умирал. На четвертый день в живых осталось 67 человек из почти полутораста. И они начали есть друг друга. На восьмой день плавания  пятнадцать человек, сохранивших силы и здоровье, решили столкнуть больных и слабых в море. 17 июля, через 12 дней кошмарной одиссеи, оставшиеся в живых 15 человек были подобраны бригом «Аргус». Пятеро из них умерли в течение ближайших нескольких дней. Из почти 150 человек в живых осталось десять.

Сначала правительство пыталось скрыть эту историю. Но Анри Совиньи, судовой врач, публикует эту историю 13 сентября 1816 года в оппозиционной «Журналь де деба» — он поплатился за это своей должностью. Дело приобретает политическую окраску: Дюруа де Шомаре, бывший эммигрант, некомпетентный офицер — быстро становиться олицетворением отсталого, коррумпированного и неэффективного режима Реставрации. В следующем году Совиньи и ученый-географ Александр Коррейяр (один из пятнадцати, выживших на плоту) опубликовали книгу «Крушение фрегата Медуза». До 1821 года она выдержала пять изданий; кроме того её перевели на английский, голландский, немецкий и итальянский языки.

«Офицер конных егерей Императорской гвардии, идущий в атаку», Теодор Жерико, 1812.

Юга Дюруа де Шомаре судили. Несмотря на то, что выдвинутые обвинения вполне «тянули» на смертную казнь, бывший эмигрант отделался отставкой и трехлетним тюремным заключением, что подлило масла в и без того жаркий огонь политических дебатов.

Теодор Жерико, талантливый художник 28 лет (его картина «Офицер конных егерей императорской гвардии, идущий в атаку» получила золотую медаль на салоне 1812 года) не очень интересовался политикой. Он был богатым наследником (его отец — богатый плантатор и торговец табаком, а мать — аристократка), англоманом, денди и заядлым лошадником. Кроме того, он был довольно эксцентричной персоной и обладал взрывным темпераментом — что неизбежно привело его в лагерь сторонников романтизма и новой, романтической живописи.

Романтизм проявлял особенный интерес ко всему трагическому, мрачному и отталкивающему. Иконографически-романтичный Байрон со своим винным кубком из черепа и греческой эскападой, пожалуй, даже вытеснил из массового сознания Байроново же потрясающее чувство юмора. В отличие от реального Байрона — острослова, жизнелюба и сибарита, Жерико успешно воплощал трагически-романтический образ в жизнь. Взрослую жизнь он начал с романа с женой своего дяди, что во Франции того времени могло повлечь за собой уголовное преследование. Роман закончился ребёнком (которого воспитывали родители молодого Теодора) и большим скандалом, после какового Жерико (как утверждали сплетни)… поклялся не прикасаться больше к женщинам и стал гомосексуалистом. Ему, похоже, новая ориентация, не особо нравилась — он впал в депрессию и начал проявлять самоубийственную склонность к риску. Кроме того, он решил вместо карьеры торговца табаком выбрать карьеру художника. В учителя себе он выбрал Ораса Верне — их объединяла любовь к лошадям. Правда, Жерико считал своих лошадей намного лучше лошадей Верне: «Одна моя лошадь съест семь его лошадей». Кроме лошадей он увлекался рисованием сумасшедших и трупов. Странный художник был постоянным посетителем «скорбных домов» и моргов. Мало того, он выносил из покойницких головы, руки, ноги и приносил их к себе в мастерскую — для этюдов.

Конечно, Жерико не мог пройти мимо такого сюжета, как плот с «Медузы». Трагедия, каннибализм, множество трупов… Он подошел к делу крайне серьезно: кроме подготовки множества набросков и этюдов, он лично общался выжившими после крушения, тщательно выяснял все детали. Разумеется, выставленная картина произвела фурор. Во-первых, все сразу же обнаружили в ней политический подтекст (которого художник, правда, туда не вкладывал) — историк Жюль Мишле заявил, что «на борту «Медузы» мы видим срез всего нашего общества». Во-вторых у многих картина вызвала отвращение — из-за чересчур натуралистичных деталей.  В-третьих, у многих картина вызвала восторг. Своей революционностью.

«Двое казненных» — образец любимых Жерико этюдов из морга.

И она действительно была для того времени революционна. Взятый из реальной жизни сюжет, да ещё и не приукрашенный высокими идеалами и не освещенный отблеском славы (как, например, батальная живопись). Отказ от приукрашивания, идеализации изображенного — натурализм, кровь, гниющие трупы, кости с ошметками мяса… это все шокировало. И эмоции, чрезмерные, бьющие через край, далекие от правильности и приглаженности «классической» живописи. «Ужасное в искусстве — такой же дар, как и грация» — записал у себя в дневнике ещё один великий художник (и друг Жерико), Делакруа.

Кстати, о Делакруа и любопытных деталях: видите в левом нижнем углу картины двух мертвецов? Нас интересует самый крайний слева, черноволосый, с ухоженной бородой — виден только его торс. Это Делакруа — он позировал другу для «Плота Медузы». Есть на картине и ещё один друг Жерико. Очень близкий друг. Настолько близкий, что изображен на картине трижды. Это, вероятно, его любовник Луи Бро, гаитянский негр, солдат. В реальности на плоту с «Медузы» был лишь один негр; но Жерико любил рисовать своего сожителя и изобразил его в трех ракурсах: со спины (негр, взобравшийся на бочку и машущий кораблю, появившемуся на горизонте, красной тряпкой), в три четверти (третий от мачты в группе стоящих рядом с ней мужчин) и в профиль (сидит под мачтой в центре картины).

Картина получила на выставке золотую медаль и в 1824 году была куплена Лувром. Сейчас она считается одним из важнейших этапов развития живописи.

Жерико умер 26 января 1826 года от костного туберкулёза. Считали, что болезнь стала следствием его падения с лошади во время одной из самоубийственных скачек с препятствиями, которые любил устраивать художник.

Арль ван Гога

Арль ван Гога - терраса кафе в Арле

Терраса кафе в Арле, 1888.

В Париже Винсент ван Гог открыл цвет. До этого он пользовался классической, черно-буро-землистой палитрой. И работы импрессионистов, полные света и цвета стали для него открытием. Затем ван Гог открыл японскую гравюру. И понял, что пастельные цвета Парижа для него слишком тусклы.

Ему хотелось «помериться кистью с солнцем».

И в 1888 году ван Гог отправляется на юг, в Арль (об Арле ему рассказал Тулуз-Лотрек) — искать Японию. В Арле художник провел меньше года, но как раз там окончательно сложился его неповторимый стиль — воспрепятствовать этому не смогли даже самоуверенные поучения Гогена (трудно не быть самоуверенным, когда ты можешь, например, просто схватить старшину французского военного флота и окунуть его головой в чан). Но история «Южной мастерской» довольно хорошо известна и неоднократно описана. А вот каким был город, в который приехал ван Гог? Каким был Арль?

Арлезианка

Арлезианка — конец XIX века.

Кое-что можно увидеть на картинах ван Гога («Желтый дом», «Звездная ночь над Роной», «Терраса кафе в Арле» (выше)). Что к этому можно добавить?

Арль расположен на самом юге Франции. До моря недалеко — около 35 километров. За два-три часа на дилижансе ван Гог мог добраться до рыбацкой деревушки Сен-Мари-де-ла-Мер — он там рисовал лодки и море: «Средиземное море точно макрель, его цвет все время меняется, оно то зеленое, то лиловое, а может быть, синее, а секунду спустя его изменчивый отблеск уже стал розоватым или серым… Однажды ночью я совершил прогулку по пустынному берегу. Мне не было весело, но и не скажу, что грустно, — это было прекрасно. На темно-синем небе пятна облаков: одни еще более темного цвета, чем густой кобальт неба, другие более светлые, точно голубая белизна Млечного Пути. На синем фоне искрились светлые звезды — зеленоватые, желтые, белые, розовые, более светлые и переливчатые, чем у нас и даже чем в Париже, — ну поистине драгоценные камни: опалы, изумруды, ляпис-лазурь, рубины, сапфиры. Море — глубокий ультрамарин, берег, как мне показалось, фиолетовый и блекло-рыжий, а кустарник на дюне (дюна — пять метров высотой) — цвета синей прусской» — писал он брату.

Арль был небольшим городом — во времена ван Гога в нем жило около 25 000 жителей. Кроме того, там стоял полк зуавов. Жительницы Арля — арлезианки — считались одними из самых красивых женщин во Франции.

Вид Арля, начало XX века

Вид Арля, начало XX века.

Жил Арль в основном сельским хозяйством: в окрестностях Арля выращивали зерно, а в близлежащем Камарге (заболоченные луга в дельте Роны) — выпасали скот. Камаргские лошади считались одними из лучших во Франции. В самом Арле было множество садов и огородов.

Арльская промышленность ограничивалась железнодорожными мастерскими и местными ремесленными промыслами.

Амфитеатр в Арле

Древнеримский амфитеатр в Арле — приблизительно через 15 лет после ван Гога.

Так же Арль был одним из самых древних французских городов — за 800 лет до нашей эры на месте Арля существовало лигурийское поселение, затем финикийцы основали там торговый пост, а в 123 году до н. э. поселение захватили римляне. При римлянах город расцвел; в 330 году Арль стал резиденцией архиепископа — после этого его население достигло очень внушительного по тем временам числа в 40 000 человек. В раннем средневековье он стал столицей Бургундского королевства, каковой — формально — оставался до 1378 года; затем он был присоединен к Франции и стал тихим провинциальным городком. Каковым и оставался во времена ван Гога.

монастырь святого Трофима

Монастырь святого Трофима, построенный в конце XII — начале XIII веков.

Древность оставила Арлю немало туристических достопримечательностей: древнеримский амфитеатр (рассчитанный на 25 000 зрителей), монастырь и церковь святого Трофима (этот святой был уроженцем Арля и первым его епископом), древнеримский театр, античный некрополь, римские термы, ратушу (построенную в 1672 году самим Мансаром) и даже египетский обелиск. Также в Арле был музей — особенно славилась находящаяся в нем статуя «арльской Венеры». Ван Гогу, впрочем, ни музей, ни статуя не понравились. Не понравились ему и местные художники — мировой судья и бакалейщик.

Арль - площадь Форума

Арль, площадь Форума. Во времена ван Гога статуи (которая справа) ещё не было — памятник провансальскому поэту Фредерику Мистралю был поставлен в 1909 году.

До сих пор не ясно, что за кафе изобразил ван Гог. Определенно, это центр Арля — площадь Форума. Улица… по всей вероятности, это Рю-де-Пале, Дворцовая улица. Возможно, это кафе «Альказар»: он снимал при нем комнату, уже рисовал до этого его интерьер, да и это было второе его любимое кафе в Арле — после привокзального заведения «мамаши Жину». Кроме того, оно было круглосуточным и располагалось всего в десяти минутах ходьбы от его мастерской (изображенной на картине «Желтый дом»).

Арль - древняя колонна

Еще один вид площади Форума. Обратите внимание на колонну в центре: дело в том, что местные жители без стеснения использовали части ветшающих римских построек для строительства собственных домов.

Еда, кстати, была в Арле очень недурна. Лет за тридцать до приезда ван Гога в Арль вернулся некий Готье, служивший поваром у лорда Солсбери. Заработанные в Британии деньги он вложил в покупку гостиницы с рестораном на площади Форума. За плитой стоял он сам — и этим довольно высоко поднял стандарты местного общепита. Традиции высокой кухни, обилие южных овощей и фруктов, прекрасная баранина из Камарга и свежая рыба со Средиземного моря, объединившись, дали великолепный результат. Правда местное вино было не из лучших…

Ночное кафе, 1888 (интерьер кафе

Ночное кафе, 1888 (интерьер кафе «Альказар»). Ван Гог хотел в этой картине передать атмосферу «…места, где можно сойти с ума или совершить преступление…».

На развлечения ван Гог времени не тратил — он практически все время работал. Только после приезда Гогена и по его настоянию было установлено строгое расписание с ежевечерним стаканчиком абсента и еженедельным посещением «квартала красных фонарей».

Но самым главным для ван Гога были яркое южное солнце и яркие южные цвета. Он пишет: «…я в полной мере понял, как важно остаться на юге и уяснить, что необходимо добиться еще более интенсивного цвета…» Для него «будущее нового искусства — на юге». Был ли он счастлив в Арле?Наверное, да — по крайней мере, когда работал. Но на стене своей комнаты он уже написал: «Я дух святой, я здрав душой»…

«Сон», Анри Руссо, 1910

"Сон", Анри Руссо, 1910В 1907 году Гийом Аполлинер и Альфред Жарри открывают миру нового художника. Художнику было 63 года, он был отставным таможенным клерком и выставлялся уже в течение 22 лет. Официальный Салон его отверг (из-за полного отсутствия художественных достоинств у его картин), Салон Независимых его принял — но его картины не вызывали ничего, кроме смеха и удивления. За Салоном Независимых, естественно, последовал Осенний Салон — и там «Сон» Анри Руссо встретился с Аполлинером и Жарри.

Это была эпохальная встреча: примитивизм вошел в моду а «Таможенник» Руссо стал его патриархом.

Но мода — модой, а публика (хоть и переставшая смеяться и начавшая восторгаться) всё равно не понимала, что в этих картинах содержится такое особенное. Публика, как обычно, знала, что и она может так нарисовать; и если не рисует, то только потому, что относится с исключительным пиететом к мастерам прошлого… как их там..? Леонардо Веласкес, Пауль Рембрандт, Мигель Анжело… Хотя… Когда за эту мазню начали платить такие деньги, когда богатые любители живописи начали перекапывать каждый уголок Франции в поисках самородных художественных талантов… в общем, почему бы и самим не попробовать. И мясники, бармены, почтальоны (французская почта дала целых двух значительных представителей примитивизма — как и таможня), продавцы и механики схватились за палитры.

Дело доходило до курьезов (слава богу, что старый сплетник Воллар потрудился о них нам рассказать). Например, был на Блошином рынке некий торговец металлоломом по фамилии Бамбон. Оценив перспективы новой области торговли, он продал своё железо, купил холста и красок… и вуаля! вместо торговца ломом Блошиный рынок получил художника-примитивиста. Несмотря на смену амплуа, Бамбон остался честным торговцем: оценивал он картины в зависимости от их размера (чем больше, тем дороже), а одному из покупателей сообщил, что не возьмет с него за некий опус лишь пол цены — потому что, мол, эта картина «…не очень свежая — я рисовал её два года назад».

Обращение другого примитивиста — Мюрера — было не столь безобидным. Дело в том, что он был кондитером. Кондитером артистическим — его пирожки и паштеты покупали Ренуар, Моне, Писарро. Разумеется, он не мог остаться равнодушным к новым веяниям в искусстве. И вот однажды, когда Ренуар пришел к нему за кроличьим паштетом, наш кондитер заявил: «Всё! Хватит с меня стряпни. Я дурак, я должен был бы заняться живописью раньше. Понимаете, месье Ренуар, если, скажем, я сегодня не продам приготовленный мной паштет — то завтра я буду вынужден отдать его за пол цены. А картины не только не дешевеют со временем, но ещё и растут в цене».

Впрочем, в данном случае всё происходило точно так же, как и в любой другой истории о легком способе заработать миллион. Способ оказывается совсем не легким и… «Много званных, но мало избранных». И из тысяч художников-самородков до нашего времени дожили лишь несколько десятков фамилий.

На первый взгляд картины Руссо примитивны и неумелы. Но на самом деле вы увидите целый сказочный мир; плод не только богатейшей фантазии, но и кропотливых многочасовых наблюдений — он проводил огромное количество времени в Ботаническом саду, разглядывая животных и растения. Да, говорили, что Таможенник Руссо срисовывает свои картины с открыток — но это не более, чем издевка; открытки давали, конечно, ему сюжеты, темы, идеи — но удивительный мир на своих картинах он создавал исключительно при помощи собственного воображения, собственных знаний и наблюдений и немалого трудолюбия. Присмотритесь к обилию деталей на его картинах — и обратите внимание на то, насколько тщательно каждая деталь исполнена.

Ну, и не забывайте мудрейшую фразу Анчарова: «Картина — это плоский предмет, который висит на стене и доставляет разнообразные удовольствия». Ничего больше. Пафос нужнее для продаж, чем для искусства.