История одного анекдота

История одного анекдотаВсем известен анекдот о том, что секс — не повод для знакомства. Но далеко не каждый знает, что этому анекдоту больше 250 лет и что он основан на реальном событии, произошедшем с Казановой в Лондоне в 1763 году. Предоставим слово автору:
«К вечеру я направляюсь в парк С.Джеймс, я вижу, что это день Ранелаг-хаус; мне любопытно увидеть это место; это далеко, я беру коляску и в одиночку, без слуги, еду туда развлекаться вплоть до полуночи, пытаясь завести знакомство с какой-нибудь красивой девушкой. Ротонда Ренелаг мне очень понравилась, я ел хлеб с маслом, запивая чаем, я станцевал несколько менуэтов, но – никаких знакомств. Я видел очень красивых девушек и женщин, но не осмеливался напрямую атаковать ни одну из них. Утомившись, я решил уехать в полночь и направился к дверям, надеясь найти мой фиакр, поскольку я ему не заплатил, но его уже не было; я болтался там, понапрасну ругаясь; никто не находил мне коляски, что я просил, и я был в затруднении, не зная, как мне вернуться домой. Красивая женщина, которая видела мое затруднение и находилась там в течение пяти-шести минут в ожидании своей коляски, сказала мне по-французски, что если я живу недалеко от Уайт-холла, она может отвезти меня к моим дверям… Я говорю ей, где живу, подъезжает ее коляска, один из ее лакеев открывает портьеру, мы садимся, и она приказывает отвезти нас ко мне в Пел-Мел.
В коляске, которая очень удобна, я рассыпаюсь в выражениях признательности, говорю ей свое имя, говорю, что удивлен, что мы не познакомились на ассамблее в Сохо. Она говорит, что в этот день только приехала из Бата; я называю себя счастливцем, целую ее руки, потом ее красивое лицо, затем ее прекрасную грудь и, встречая, вместо сопротивления, только самую нежную благодарность и любовный смех, я более не сомневаюсь и даю ей самые большие заверения в том, что нахожу ее совершенно в своем вкусе. Льстя себя надеждой, что я ей также не неприятен, по той легкости, с которой она позволяет мне действовать, я умоляю ее сказать, где я смогу доказывать ей самым усердным образом мое к ней расположение во все время, пока я в Лондоне, и она отвечает, что мы еще встретимся. Я не настаиваю, и вот я дома, очень довольный этим приключением. Я провел пятнадцать дней, ни разу ее не увидев, когда, наконец, не нашел ее в одном доме, куда миледи Харрингтон сказала мне прийти представиться хозяйке; это была миледи Бетти-Жермен, старая женщина, но очень известная. Ее не было на месте, но она должна была прийти через несколько минут. Я вижу красотку, которая меня привезла от Ренелаг ко мне, внимательно читающую газету; мне приходит на ум попросить ее мне представиться. Я подхожу к ней, она прерывает свое чтение, выслушивает меня и вежливо отвечает, что не может мне представиться, так как меня не знает.
– Я говорил вам мое имя. Разве вы меня не узнаете?
– Я вас прекрасно узнала, но те дурачества – не есть повод для знакомства».

Viva Verdi!

Viva VerdiДалёкие 50-е годы XIX века. Италия. Чем заняты добрые жители полуострова? Пишут на стенах. Что же именно они пишут на стенах? Viva Verdi! — да здравствует Верди! Великий композитор завоевал народные любовь и признание — как в наше время поп- и рок- звёзды? Вполне возможно — итальянцы любили его музыку и уважали Верди за его гражданскую позицию (он был ярым сторонником объединения Италии). Но почему же тогда наши меломаны прячутся от австрийских солдат? Разве они считали, что опера разрушает моральные устои и ослабляет духовные скрепы?

Вовсе нет, австрийцы точно так же, как и итальянцы любили и слушали оперу. Дело было совсем в другом. Фамилия Верди очень удачно совпала с одним акронимом. Безусловно вредным и подрывным.

Vittorio Emanuele, Re DItalia. Виктор Эммануил, король Италии.

Речь в этой аббревиатуре шла не о композиторе, а о Викторе Эммануиле II, короле Пьемонта (Сардинского королевства), которого народ видел объединителем Италии и правителем будущего единого Итальянского королевства. Что, естественно, не очень нравилось австрийцам, владевшим частью полуострова и значительную его часть конторолировавшим.

Пусть каждый соблюдает свой обычай…

Сати. Пусть каждый соблюдает свой обычай...Когда-то в Индии был весьма распространён обычай сати — он велел вдове после смерти мужа сжечь себя на его погребальном костре заживо. Иногда сати принимал просто ужасающие размеры: например, в 1844 году, после смерти главы сикхов, Раджи Суше Сингха, с ним на костре было сожжено 310 его жен.

Британцы запрещали сати на подконтрольных себе территориях — в 1829 году в Бенгалии, в 1830 — в Бомбее и в Мадрасе. В 1831 в Лондон была отправлена  петиция об отмене запрета — её подписали более 800 индусов, в основном из высших каст; но петиция была отклонена и в 1832 году запрет утверждён окончательно, а сфера его действия расширялась вместе с британскими владениями.

Тем не менее ходатайства об разрешении сати продолжались практически до конца XIX века. Лучше всего разделался с одним из таких ходатаев (неким весьма образованным брамином, возмущавшимся тем, что англичане притесняют исконную индийскую культуру)  генерал Чарльз Нэпьер, командовавший британскими войсками в Индии в 1849-51 годах.

— Хорошо, пусть так. — сказал он — У вас существует обычай сжигать своих вдов; готовьте погребальный костёр. Но у нас в Англии тоже есть обычай: когда мужчины сжигают женщину — мы их вешаем и конфискуем их имущество. Поэтому мои плотники приготовят виселицы, чтобы вешать тех, кто сжигает вдов. Таким образом мы все будем следовать обычаям — вы своим, а мы — своим.

Как был осмеян и обобран банкир Пейксотт

Как был осмеян и обобран банкир ПейксоттКак был осмеян и обобран банкир Пейксотт? Очень просто: при помощи голой девицы с шестью павлиньими перьями в заду.

Но давайте по порядку: во Франции, в Париже, где-то эдак годах в 1770-х жил-был богатый и немолодой банкир по фамилии Пейксотт. Там же и в то же время жила молодая и очень красивая девица — мадемуазель Дервье, актриса.

И как-то, одним прекрасным утром, банкир всем сердцем возжаждал девицу Дервье. Он заявляется к ней и предлагает сто луидоров за возможность «полюбоваться всеми её прелестями». Актриса наша небогата, а сто луи — это ведь целое состояние! Она соглашается. Месье Пейксотт в восторге — он восхищен шеей, он восхищён грудью, он восхищён животом. Но более всего он восхищён прекрасными ягодицами: он падает перед ними на колени, он кричит «О Венера Каллипига!», тянет к ягодицам руки… и девица возмущённо отталкивает старого сатира.

— Месье! Мы так не договаривались!

— Дитя моё! — отвечает банкир — Я дам вам всё, что вы пожелаете! Только придите ко мне!

М-ль Дервье не говорит ни «да», ни «нет»; тем же вечером она советуется со своим другом — неким молодым дворянином. «Соглашайся!» — убеждает он актрису — «Обещай ему всё, что он захочет; а уж я возьму на себя остальное».

И красотка соглашается. За ещё сто луидоров она позволяет банкиру вернуться — но только никакого секса. Для верности девица прячет в соседней комнате молодого дворянина с другом.

Банкир счастлив. Девица раздевается. Пейксотт достаёт маленькую, красивую, инкрустированную перламутром трубочку и умоляет Венеру Каллипигу вставить её в некое отверстие. Потом он достаёт шесть больших павлиньих перьев и бережно вставляет их в специальные дырочки, специально в вышеупомянутой трубочке проделанные. После чего просит м-ль Дервье побегать по комнате в таком виде на четвереньках. Молодой дворянин и его приятель, увидев актрису, бегающую голой по комнате с павлиньими перьями в заду, вынуждены покинуть свой наблюдательный пост.  Выбравшись на улицу они взрываются громовым хохотом.

Тем временем наша мадемуазель соглашается уступить банкиру свою (несколько сомнительную) девственность за 500 золотых, полновесных луидоров. Но в следующий раз.

Насмеявшись в волю, молодой дворянин возвращается к своей подружке и предлагает план.

Наконец наступает третье свидание. Господин Пейксотт заходит в комнату, кладёт свёрток с монетами на каминную полку. Девица Дервье раздевается. Повторяется ритуал поклонения ягодицам; затем актриса изображает павлина. Счастливый и возбуждённый банкир спускает штаны… и тут дверь с грохотом открывается.

— Полиция! Месье, мы предъявляем вам обвинение в разврате и содомии…

Пейксотт едва жив от страха — за содомию положена смертная казнь. Полицейские (как вы догадались — это был друг м-ль Дервье с компанией и лакеями) приступают к составлению протокола. Кто-то «находит» золото на каминной полке. Что это?

— Это мои деньги, господин инспектор. — лепечет банкир. — Позвольте их забрать…

— Забрать!!!? Это вещественное доказательство.

Банкир оправдывается; вспоминает, что как раз собирался подарить это золото господину инспектору. «Инспектор» смягчается; отчитывает банкира за склонность к «итальянскому пороку».

— Вы должны написать признание, господин Пейксотт.

Оказывается, что господин Пейксотт не умеет писать. Признание записывает «полицейский клерк»; ставят подписи свидетели; банкир подписывается крестом.

— Вы свободны. Можете идти.

Старый сатир превращается в легконогого оленя. Мадемуазель Дервье (уже одевшаяся) с другом и компанией отправляется в ближайшую типографию — благо в Париже их много. Следующим вечером в Опере раздают отпечатанные экземпляры чистосердечного признания господина Пейксотта. Париж смеётся.

Как Наполеон Бонапарт играл в Харун ар-Рашида

Как Наполеон Бонапарт играл в Харун ар-РашидаГоворят, что Наполеон полюблял прогуляться улицами Парижа инкогнито, на манер Харун ар-Рашида из «Тысячи и одной ночи». Обычно он покидал Тюильри перед рассветом, в сопровождении своего обергофмаршала (точнее — гран-маршала, главного распорядителя двора) и дивизионного генерала (по совместительству) Дюрока. Одевался он на подобные прогулки всегда одинаково: тёмно-синий сюртук и круглая шляпа, напоминающая цилиндр. Надо сказать, что при всех своих талантах, Наполеон далеко не был мастером маскировки — сюртук был обычно великоват (император предпочитал просторную одежду), шляпа — одета довольно неуклюже: обычно слишком сильно сдвинута на лоб или на затылок. В общем, по описаниям очевидцев, император представлял собой довольно комичную фигуру, неизменно вызывавшую ажиотаж среди уличных мальчишек и парижских зевак. Возможно, именно из-за зевак и мальчишек Наполеон практически никогда не заходил дальше Пале-Рояля — это около полутора километров.

Не очень удавалось великому человеку и общение «запросто» с народом. Любимым приёмом конспираторов был следующий: Наполеон и Дюрок заходили в какой-то магазинчик; Дюрок приценивался к товарам, а Наполеон тем временем задавал вопросы. Например так:

— Ну что, хозяйка, что люди болтают по поводу мира с Англией? Вы рады? Как торговля? Я смотрю, в вашей лавочке полно всякого барахла… у вас много покупателей?

Разумеется, подобная манера разговора не особо располагала собеседников к дальнейшей беседе. Они обычно предполагали, что перед ними или какой-то заядлый революционер и якобинец, или переодетый полицейский шпион. Заканчивалось всё тем, что Дюрок покупал какую-то безделушку и новоявленный Харун ар-Рашид со своим верным визирем покидал магазин, сопровождаемый мрачными взглядами хозяйки или хозяина.

Не всегда дело ограничивалось одними взглядами. Однажды император умудрился спросить у некоего ювелира (заядлого бонапартиста), что он думает об «этом мошеннике, Наполеоне». Ювелир — как раз подметавший лавку — перехватил метлу поудобнее и с недвусмысленными намерениями направился к своему непризнанному кумиру; и даже Дюрок, вставший на пути разъярённого торговца, смог задержать его только на несколько секунд — достаточных, правда, для того, чтобы замаскированный император смог ретироваться через дверь.

Позднее Наполеон заявил, что тот миг, когда подданный едва не избил его метлой за то, что он сам себя назвал себя мошенником — был одним из самых весёлых и счастливых моментов в его жизни.