Симпосий

Симпосий

Симпосий — настенная роспись из гробницы в Посейдонии (позднее — Пестум), 480-е гг. до н. э.

Симпосий и симпозиум это, в принципе, одно и то же слово. Симпозиум — латинизированная форма греческого слова, а с древнегреческого συμπόσιον переводится как «пиршество», «совместная выпивка» (причем второй перевод, похоже, более точный). По какому недоразумению это название прикрепилось к научным конференциям — неясно… Хотя черт его знает, чем там эти ученые занимаются.

Древние греки выпить любили не меньше, чем кто-либо. В принципе, у них считалось постыдным напиваться до потери пульса, но это в теории. Чрезмерное употребление нигде не приветствуется. А кое где даже запрещено религией или законом. Но кого это останавливает?

Античные греки, по крайней мере, пытались процесс упорядочить. До определенного количества выпитого это даже срабатывало. В какой-то момент, конечно, собутыльники… ах, да, бутылок тогда ещё не было, симпосиасты теряли контроль над собой и начинали горланить песни, развлекаться дурацкими играми и использовать флейтисток не по назначению. Но они хотя бы пытались.

Думаю, что попытка пить по правилам — уникальное достижение культуры. Очень жаль, что утраченное. И его нужно хоть вкратце описать.

Симпосий часто начинался со складчины. Для успешной совместной выпивки требовались:

  • Вино — древние греки пили вино разбавленным; обычно это была часть вина на две или три части воды. Хотя, случалось, что «разогревшись» симпосиасты переходили к неразбавленному вину. В общем же приличным считалось соблюдать умеренность в выпивке. Поэт Эвбул так систематизировал количество выпитого и его последствия: «Первая чаша — для здоровья, вторая — для любви и удовольствия, третья — для сна, четвертая — для насилия, пятая чаша — для шума и гама, шестая — для пьяных беспорядков, седьмая — для тьмы в глазах, восьмая — для рвоты, девятая — для извержения желчи, а десятая — для сумасшествия и бросания стульев».
  • Еда. Бывало, разумеется, столы ломились от всевозможных яств — приблизительно как в наше время (см. трималхионов пир в «Сатириконе»). Компания старалась выставить на стол самую вкусную и сытную закуску из доступных, да ещё и в наибольшем возможном количестве. Правда, среди людей разумных и образованных считалось, что еды должно быть немного — лишь легкая закуска; обжорство не должно было мешать приятной беседе. Истинному философу полагалось утолить голод перед совместным пиршеством — и, правда ведь, на совместную выпивку не жрать же приходят…
  • Развлечения. Не все способны развлечь себя самостоятельно. И даже те, кто способен — не всегда в состоянии это делать. Поэтому — при возможности — на симпосий приглашались наемные музыканты (обоих полов), мимы, жонглеры, шуты, аэды (чтецы-декламаторы), танцоры и танцовщицы, проститутки (тоже обоих полов) и так далее.
  • Украшения — венки и гирлянды (которые надевались на гостей для придания пьянке праздничной атмосферы), цветы и прочие приятные мелочи.
  • Гигиенические средства — благовония, растирания и прочее; перед выпивкой положено было совершить омовение и натереться благовониями — и эту возможность должна была предоставить принимающая сторона.
  • Всякие разности вроде светильников, факелов и тележек для развоза гостей по домам.

Стоит ещё добавить несколько слов о посуде. Технически для пиршества необходимы были:

  • гидрии — кувшины для воды
  • ойнохои — кувшины для вина
  • кратеры — сосуды для смешивания воды и вина
  • килики — чаши для пития и игры в коттаб
  • и, иногда, псиктеры — сосуды для охлаждения вина

Они, конечно, обыкновенно имелись в хозяйстве. Но правила хорошего тона требовали, чтобы праздничная посуда была соответственно расписана. Это могли быть мифологические или литературные сюжеты для ведения изысканных и утонченных бесед, а могли быть и более приземленные мотивы — юмор, эротика и изображения симпосиев.

И последнее, что стоит отметить — это то, что симпосий был сугубо мужским развлечением. Женщины присутствовали на нем только в качестве гетер, проституток, музыкантш, танцовщиц и т. п.

Итак, с чего начинался симпосий? Начинался он с прихода гостей. Рабы хозяина вечеринки помогали гостям омыться и натирали их благовониями. Потом все рас… нет, не рассаживались… разлагались? раскладывались? В общем, размещались на ложах. Процесс был тяжелым — любой гость мог вспылить из-за того, что ему было определено недостаточно почетное (по его мнению) место. Нов тесных (или просвещённых) компаниях к этому относились согласно тому принципу, что не место красит человека, а человек — место.

Затем — если гости были голодны — симпосиасты ели. До насыщения — дабы впоследствии не отвлекаться на еду.

Затем совершалось ритуальное возлияние и возносилась хвала богам (возлияния в честь богов могли повторяться на протяжении всего застолья).

Затем происходила вещь, которая в корне отличает выпивку древних греков (и следовавших их традиции римлян) от выпивки современной. Выбирался симпосиарх, распорядитель симпосия. Считалось, что симпосиархом должен был быть человек разумный, авторитетный, умеренный и не склонный к пьянству (но и не питающий отвращения к вину). Одновременно с выборами определялись правила симпосия — сколько пить, чем заниматься, что обсуждать и т. п.

Следить за выполнением этих правил было основной обязанностью симпосиарха. Он мог назначать за нарушение правил штрафы, мог даже изгнать с пира плохо себя ведущего гостя. Часто симпосиарх даже определял сколько (и как часто) кому пить — для приятного времяпровождения гости должны были находиться приблизительно на одной стадии опьянения. Если темы для обсуждения и занятия гостей не были установлены изначально — их определял и назначал симпосиарх. Он же разрешал споры, судил игры и соревнования.

Игры были важной частью симпосия. Популярны были словесные игры (вроде буриме), соревнования в риторике или декламации, конкурсы на знание литературы (например, один участник произносил строку из Гомера, а другой — должен был на память произнести следующую; тот, кто ошибался — платил штраф). Были игры и менее интеллектуальные, например — коттаб: игрок должен был выплеснуть остатки вина из своей чаши в другую, стоящую в отдалении — и сделать это не проливая вино на пол. Развлекались и совсем просто: пением, танцами или использованием флейтисток не по назначению.

Приглашать артистов для развлечения — тоже было общепринятой практикой; хоть и не особо поощряемой. Сократ (в Передаче Платона, в диалоге «Протагор») говорит: «…где за вином сойдутся люди достойные и образованные, там не увидишь ни флейтисток, ни танцовщиц, ни арфисток,— там общаются, довольствуясь самими собой, без этих пустяков и ребячеств, беседуя собственным голосом, по очереди говоря и слушая, и все это благопристойно, даже если и очень много пили они вина». Хотя, справедливости ради, замечу, что Ксенофонт (тоже ученик Сократа) упоминал, что Сократ любил акробатов и при случае (и при достаточном количестве вина) и сам мог откалывать кое-какие штуки.

Но на самом деле, несмотря на сторонние и посторонние развлечения, главной целью симпосия было дружеское общение. По настоящему дружеское — ибо древнегреческая поговорка гласит: «Нет более ненавистного человека, чем тот, кто помнит всё, что слышал за выпивкой».

Роберт Листон — чемпион ампутации

Роберт Листон

Роберт Листон, портрет работы Семюэла Стампа, 1847 год. Для того, чтобы лучше себе представить этого великого хирурга, надо знать, что он был почти два метра ростом и имел обыкновение оперировать в сюртуке (обычно зеленом) и армейских сапогах-«веллингтонах».

Двести лет назад необходимость ампутации была настоящей катастрофой. Никто не думал об антисептике. Мир ещё не знал анестезии — набор анестезиолога включал в себя бутылку спиртного, деревянную киянку и обернутую кожей палку (пациент должен был зажимать её в зубах — крики мешали хирургу). Почти каждый второй пациент умирал в результате операции: в Королевском лазарете Эдинбурга — а это была очень хорошая больница — умирало 46% прооперированных. Потеря крови, инфекции, болевой шок — всё представляло смертельную опасность.

Единственным спасением было искусство хирурга. Чем быстрее выполнялась операция — тем больше у пациента было шансов выжить (скорость процедуры, конечно, никак не могла повлиять на вероятность заражения, но она могла снизить кровопотерю и уменьшить шок). И врачи достигали в своей работе невероятных высот.

Одним из лучших был Роберт Листон. Он отточил свои навыки настолько, что мог отрезать ногу (выше колена) за две с половиной минуты. Его сравнивали с опытным фехтовальщиком: «Засекайте время, джентльмены!» — говорил он размахивая скальпелем.

В памяти человеческой он остался — благодаря несколько эксцентричному поведению, увлеченностью работой и скверному характеру — в основном из-за того, что стал героем нескольких городских легенд.

Первая рассказывает о том, как он, стремясь побить собственный рекорд скорости проведения операции, в запале оттяпал пациенту вместе с ногой и мошонку.

Фотография Роберта Листона, 1845 год.

Фотография Роберта Листона, 1845 год.

Вторая, не менее известная, повествует об уникальной операции «с 300% вероятностью смертельного исхода». Дело, якобы, обстояло так: отрезая пациенту ногу, он случайно отхватил ассистенту (который эту ногу держал) несколько пальцев на руке. Испугавшись, он отдернул руку со скальпелем, и разрезал этим скальпелем сюртук пожилому врачу, наблюдавшему за операцией. Лезвие лишь вспороло ткань, но старый доктор, взглянув на место разреза и увидев там пятна крови, скончался на месте от сердечного приступа. Прооперированный пациент умер через несколько дней от гангрены; от той же гангрены умер и ассистент Листона, заразившись ею от пациента через скальпель, лишивший его пальцев. Одна операция — три смертельных исхода.

На самом деле эти рассказы не совсем соответствуют действительности. Скорее всего, они базируются на слухах, распространяемых не слишком жаловавшими Листона сотрудниками. Будучи сыном священника, Листон был невероятно принципиален. Кроме того, он был трудоголиком и предъявлял очень высокие требования к коллегам. В итоге (в 1834 году), он должен был из-за разногласий с коллегами покинуть Королевский лазарет Эдинбурга. Правда за 16 лет работы в нем, Листону удалось снизить показатели смертности после операций с 46% до 15%.

Без работы самый быстрый хирург Британии долго не остался; уже в 1835 он принимает должность первого профессора хирургии в больнице Университетского колледжа Лондона (там он работал до самой смерти в 1847 году). Там (21 декабря 1846 года) Роберт Листон проводит  первую в Европе операцию с применением анестезии. На этот раз операция — это была ампутация ноги — заняла у Листона 28 секунд. Для анестезии он использовал эфир: «Мы сегодня используем этот придуманный янки трюк, джентльмены, — заявил он, — чтобы лишить нашего пациента чувствительности» — американец Уильям Мортон применил этот вид анестезии двумя месяцами ранее.

В добавок к вышеперечисленному, он изобрел зажимы для артерий и шину для фиксации бедренной кости, которую используют до сих пор.

Хосокава Фудзитака (Юсай)

Хосокава Фудзитака (Юсай)На этой картине (тушью по шелку) изображен Хосокава Фудзитака, известный так же под монашеским именем Юсай. Он был даймё (управлял провинцией Танго), союзником сначала Тоётоми Хидеёси, а потом — Токугавы Иэясу, окончательно объединившего Японию после «эпохи воюющих провинций». Кроме того, Хосокава Фудзитака был известным ученым и поэтом.

Родился Хосокава Фудзитака в 1534 году, принял монашеский постриг — в 1580-х, а умер — в 1610, в Киото. Написав, как было принято в то время, предсмертное стихотворение:

В мире, что пребывает,
Изменяясь, вовек неизменным,
Подобные листьям опавшим,
Слова, запавшие в сердце,
Глубóко, дают побеги.

Поэзия в его время (как, впрочем, и в любое другое) имела исключительно высокий статус. Даже считалось, что поэты обладают неким тайным знанием, передающимся из поколения в поколение или от мастера — к ученикам. А Юсай был одним из величайших мастеров и знатоков поэтического искусства на островах. Представители лучших самурайских семей учились у него. Надо сказать, что кроме таланта, Хосокава Фудзитака обладал ещё и огромной и очень ценной библиотекой. Например, в этой библиотеке имелся единственный сохранившийся экземпляр «Кокин дэндзю», трактата, истолковывающего и анализирующего «Кокинсю», эталонный сборник японской поэзии X века.

Библиотека и поэзия однажды спасли ему жизнь.

В 1600 году разразилась схватка между Токугавой Иэясу и Ишидой Мицунари, потомком Фудзивара, возглавившим заговор против будущего правителя Японии, становящегося слишком могущественным. Юсай принял сторону Токугавы — у него были личные счеты с Мицунари, казнившим его приемную дочь. Сложность была в том, что не очень-то большие владения Хосокавы были со всех сторон окружены сторонниками Мицунари. Это было настоящее самоубийство.

В середине августа пятнадцатитысячная армия взяла в осаду замок Танабэ с гарнизоном в 500 человек, возглавляемым Хосокавой лично. Казалось бы, легкая победа сторонникам Мицунари обеспечена. Но всё оказалось не так легко. Стены замка, несмотря на непрерывную бомбардировку, отказывались рушиться. Как выяснилось, ученики великого поэта, которых было весьма много в армии его противников, попросту «забывали» заряжать ядра в пушки. Из-за этого осада затянулась: артиллерийский обстрел начал давать видимые результаты аж через полтора месяца — к началу октября.

И Юсай решил спасти библиотеку. Он попросил у осаждающих позволения вывезти из замка собрание свитков и отправить его в Киото — в подарок императору. Вскоре под стенами замка появился императорский посланник. Для того, чтобы он смог вывезти библиотеку, осаждающие согласились на перемирие. Посланник пытался уговорить Хосокаву сдаться, но тот отказался: долг любого самурая, независимо от того, насколько этот самурай знаменит — умереть за своего господина; и он будет неуклонно своему долгу следовать.

В итоге вмешался сам император, Го-Ёдзей: он приказал Юсаю сдать замок и прибыть в Киото. Приказы императора священны — и 19 октября Хосокава Фудзитака во главе остатков гарнизона покинул замок и отправился в столицу. Осаждающие пропустили его беспрепятственно — они в глубине души были согласны с тем, что бесценная жизнь великого ученого и поэта должна быть сохранена.

Но на место решающей битвы около Секигахары осаждающие добраться не успели. Токугава Иэясу нанес поражение армии Мицунари 21 октября.

«Жизнь», Пабло Пикассо, 1903

"Жизнь", Пабло Пикассо, 1903

«Жизнь», Пабло Пикассо, 1903

Написанная в мае 1903 года в Барселоне «Жизнь» считается вершиной «голубого периода» Пикассо. Правда, специалисты не могут с полной определенностью объяснить, что эта картина означает. Я, кстати, тоже не могу. Но вселяет некий оптимизм случившаяся у меня ещё в 1990-х беседа с неким джентльменом морально небезупречного рода занятий.

А было это так: мы стояли в офисе и смотрели на календарь с репродукцией этой картины.

— Слушай, ну ты ж, типа, художник; вот объясни мне, в чем здесь прикол? Этот Пикассо, он же ж ни хера не умел рисовать! — сказал джентльмен морально небезупречного рода занятий.
— Вообще-то я архитектор. Но здесь фишка в том, что во время Пикассо уже фотоаппараты изобрели, так что ему не надо было рисовать, что бы было «как в жизни»; он, вроде как, пытался на смысле сконцентрироваться, послание какое-то передать зрителям…
— Это как?
— Да так же, как и ты… Ведь ты же знаешь, что правильно было бы сейчас зайти к директору и сказать: «Здравствуйте! Простите за беспокойство, но я хотел бы поинтересоваться судьбой недавно одолженных вами у нас денег. Если вы не можете сейчас их вернуть, мы могли бы обсудить реструктуризацию долга; или придумать какое-то другое решение… Знаете ли, вы наш давний и хороший партнер и нам не хотелось бы доводить дело до суда». Но ты ведь знаешь, что так до него твое послание не дойдет (хоть будет правильным и красивым) — и поэтому спросишь «Слышь, б…, где мои деньги, сука!»
— А, понял. И что, типа, какое у твоего Пикассо здесь послание?
— Хрен его знает, я не люблю Пикассо.
Джентльмен некоторое время сосредоточенно созерцал картину. И через несколько минут сообщил.
— А-а-а, я понял! Типа, сначала рождаешься, потом всё время синий и трахаешь всяких… А маму жалко за то, что вырастила придурка!

Так что любой зритель способен вполне качественно интерпретировать любое произведение искусства. А это значит, что я с чистой совестью могу свалить эту задачу на вас. Кое что, правда, об этой картине расскажу.

Жермена Гаргальо Флорантен Пишо

Жермена Гаргальо Флорантен Пишо

Например, точно известно, кто на ней нарисован. Мужчина — это близкий друг Пикассо, Карлос Касагемас. Он тоже был художником и, по сути, финансировал поездку Пикассо в Париж, что закончилось для него трагически. Женщина, которая опирается Касагемасу на плечо — Жермена Флорантен (в девичестве Гаргальо, а позднее — Пишо, под этой фамилией она наиболее известна), героиня той же трагической истории.

Испанские друзья посоветовали Пикассо и Касагемасу «девушек для компании». Формально они были прачками и натурщицами. Неформально — проститутками. Одной из них была как раз Жермена. И Касагемас в неё влюбился до беспамятства. Романтика? Не совсем. Во-первых Касагемас был женат. А во-вторых — и это главное — Жермене он не понравился. Совсем. Хуже того, она влюбилась в друга Пикассо и Касагемаса, тоже художника из Каталонии, Рамона Пишо.

Касагемас впал в депрессию. И Пикассо насильно отвез друга обратно в Испанию: мол, с глаз долой — из сердца вон. Но это не помогло. Касагемас вернулся в Париж, к объекту своей любви. 17 февраля 1901 года он, Жермена, Пишо и еще несколько их общих друзей ужинали в кафе «Ипподром». В 21.00 Касагемас встал, произнес тост («За ваше здоровье!»), вытащил из кармана револьвер, выстрелил в Жермену (и промахнулся), а потом — себе в висок. Говорят, что «бессердечная» девушка даже не пошевельнулась.

Почему «бессердечная» в кавычках? Дело в том, что Гертруда Стайн описывала её (в «Автобиографии Элис Б. Токлас», конечно) в тонах, довольно далеких от изображений роковых и бесчувственных красоток: «Она была тихая и серьезная и очень испанка, у нее были чисто испанские квадратные плечи и пристальный невидящий взгляд. Она была очень добрая… Жермен … была героиней множества странных историй, однажды она доставила в больницу молодого человека, он был ранен в драке в мюзик-холле а все его приятели его бросили. Жермен приняла в нем самое живое участие и ухаживала за ним, как будто так и надо. У нее была целая куча сестер, все они, и она вместе с ними, родились и выросли на Монмартре и повыходили замуж за людей самых разных национальностей, даже за армян и турок. Жермен потом очень долго болела, не один год, и подле нее всегда была целая свита преданных ей людей. Они носили ее прямо в кресле в ближайшее синема и высиживали, и она вместе с ними, в кресле, весь сеанс до самого конца».

«Вознесение» или «Похороны Касагемаса», Пабло Пикассо, 1901. Радует, что я эту картину вам растолковывать не взялся.

После этой истории в депрессию впал уже Пикассо (напомню — они с Касагемасом были очень близкими друзьями). И эта депрессия, как считают, положила начало его «голубому периоду». Одна их первых картин художника, выполненная в сине-голубой гамме официально называлась «Вознесение», а неофициально — «Похороны Касагемаса».

«Жизнь» была написана через пару лет после этой трагичной истории (на самом деле, Пикассо возвращался к ней и намного позже — в «Танцорах» 1925-го). В ней ещё далеко до той манеры, с которой ассоциируется Пикассо, но уже можно проследить её зачатки. Как это не смешно звучит — кубизм вполне можно описать при помощи трех классических Аристотелевых единств: единства места, единства времени и единства действия. В своих более поздних картинах Пикассо пытается (живописными средствами) вписать некоторое количество действий, происходящих в нескольких местах и на протяжении некоего периода времени в одну картину. Добавив к этому ещё единство ракурса — то есть попытку изобразить взятый предмет со всех сторон одновременно. В «Жизни» он ещё не пришел к единству ракурса (для этого ему понадобятся Гертруда Стайн и Матисс с африканской статуэткой), но вот попытка вписать в одно изображение длительный отрезок времени и несколько действий, совершаемых одними и теми же людьми в разных точках пространства — уже наличествует. Так что если бы я был остроумным — я бы всё-таки искал истоки кубизма в безнадежных попытках живописи конкурировать с кинематографом…

Ах, да! едва не забыл (это чтобы вам всё так просто не казалось): когда картину отправили на рентген, выяснилось, что первоначально у мужчины было лицо Пикассо.

«Плот Медузы», Теодор Жерико, 1818 — 1819

"Плот Медузы", Теодор Жерико, 1818 - 1819

«Плот Медузы», Теодор Жерико, 1818 — 1819

2 июля 1816 года произошло одно из самых известных кораблекрушений в истории французского флота. В августе 1819 года на Салоне была представлена одна из самых известных картин в истории французской живописи. Картина была посвящена крушению фрегата «Медуза» и ужасной истории, произошедшей с потерпевшими это кораблекрушение.

17 июня 1816 года из порта Рошфор вышел конвой, состоящий из транспорта «Луара», брига «Аргус», корвета «Эхо» и фрегата «Медуза». Конвой направлялся в Сенегал, в Сен-Луи. «На борту» конвоя находились: отряд французских солдат, группа колонистов, несколько ученых и новоназначенный губернатор Сенегала Жюльен Шмальц с женой и дочерью. Французы должны были принять от англичан управление Сенегалом.

Флагманом конвоя был как раз фрегат «Медуза». На его борту находилось 232 пассажира (включая губернатора Шмальца с семьей) и 160 человек команды. Командовал фрегатом 53-летний капитан Юг Дюруа де Шомаре (в современном русском — бессмысленном и беспощадном — гуглопереводе он именуется Гуго Дюрой де Шомарей). Теоретически он должен был бы быть опытным и компетентным капитаном; но загвоздка была в том, что пост капитана фрегата он получил в рамках политики раздачи должностей бывшим эмигрантам, которую проводили восстановленные на французском троне Бурбоны. И, хоть он и начал свою службу на флоте ещё в 1780-х годах, последние 25 лет своей жизни он провел почти исключительно (он выходил в море только ради участия в высадке на Кибероне — и то пассажиром) на берегу, в Англии.

Фрегат

Фрегат «Медуза». Гравюра из книги Совиньи и Коррейяра «Крушение фрегата Медуза», 1817.

После прибытия на Мадейру (27 июня) губернатор Шмальц выразил желание прибыть в Сенегал как можно быстрее. Это пожелание стало первым звеном в цепочке глупых и некомпетентных решений, которые в итоге привели к катастрофе. Дюруа де Шомаре решил срезать, спрямить путь — отклоняясь при этом на 160 километров от намеченного маршрута. И новый курс «Медузы» направил фрегат вдоль мавританского побережья, изобиловавшего мелями и рифами. При этом «Медуза» оторвалась от остальных судов конвоя — чем нарушила все мыслимые инструкции и приказы. Дальше было ещё хуже: капитан обнаружил, что его познаний в навигации просто не хватает для прокладки нового курса — и попросил одного из ученых, находившихся на борту  (философа Ришфора) помочь ему в управлении кораблем. Считают, что несчастный философ (знавший, конечно, географию, но имеющий весьма слабое понятие о навигации) принял группу облаков на горизонте за мыс Кабо-Бланко и… дело довершил Дюруа де Шомаре, проигнорировав буруны и замеры глубины.

2 июля 1816 года «Медуза» наскочила на мель приблизительно в 50 километрах от берега. Попытки снять корабль с мели были безуспешны. И 5 июля капитан принял решение плыть к африканскому берегу на шлюпках — чтобы обойти рифы и достигнуть земли, жертвам кораблекрушения надо было проплыть почти 95 километров. Проблема была в том, что шлюпок было всего шесть и в них помещалось только 233 человека из 392. Остальных решено было погрузить на сколоченный из частей фрегата плот — 20 метров в длину и 7 метров в ширину. 149 (по другим данным — 146) человек (в основном матросы, солдаты и пассажиры победнее — включая одну женщину, маркитантку) должны были плыть на плоту; губернатор с семьей, ученые, офицеры (включая капитана Дюруа де Шомаре), чиновники и колонисты побогаче — разместились в шлюпках; правда, несколько человек (в том числе офицеров) перешли на плот добровольно. Еще несколько человек решило остаться на «Медузе» (по разным данным от 10 до 17, 4 сентября спасли троих из них).

Несмотря на то, что плот даже получил собственное имя («Ля Машин») — он был не очень впечатляющим сооружением. «Палуба» сооружения большей частью находилась под водой. Рулей и средств навигации на плоту не было. Припасы ограничивались двумя бочками (с пресной водой и вином) и мешком галет.

Плот с

Плот с «Медузы», зарисованный с натуры одним из членов команды брига «Аргус».

По плану, шлюпки должны были буксировать плот до берега. Но буксирные концы вскоре полопались — хотя кое-кто утверждает, что что они попросту были обрублены командами шлюпок и что первым обрезал канат губернатор Шмальц. Несколько шлюпок достигли пустынного африканского берега — их пассажиры направились через пустыню на юг и были спасены через две недели караваном, который возглавлял переодетый в мавра французский офицер; несколько человек погибло во время марша через пустыню. Еще несколько шлюпок продолжили путешествие морем и добрались до Сенегала (или были подобраны другими кораблями конвоя) — на них, среди прочих, находились Дюруа де Шомаре и Шмальц. Их путешествие длилось не более четырех дней.

Плот был оставлен на произвол судьбы. Сухари были съедены в первый же день (200-300 граммов на человека). На плоту начались драки за доступ к воде. В первую же ночь было убито 20 человек. Затем поднялся шторм. В относительной безопасности была только центральная часть плота. В результате, во второй день несколько десятков человек было убито во время попыток занять безопасное место в середине конструкции или смыто за борт волнами. Несколько человек сошли с ума. Кое-кто пил морскую воду — и умирал. На четвертый день в живых осталось 67 человек из почти полутораста. И они начали есть друг друга. На восьмой день плавания  пятнадцать человек, сохранивших силы и здоровье, решили столкнуть больных и слабых в море. 17 июля, через 12 дней кошмарной одиссеи, оставшиеся в живых 15 человек были подобраны бригом «Аргус». Пятеро из них умерли в течение ближайших нескольких дней. Из почти 150 человек в живых осталось десять.

Сначала правительство пыталось скрыть эту историю. Но Анри Совиньи, судовой врач, публикует эту историю 13 сентября 1816 года в оппозиционной «Журналь де деба» — он поплатился за это своей должностью. Дело приобретает политическую окраску: Дюруа де Шомаре, бывший эммигрант, некомпетентный офицер — быстро становиться олицетворением отсталого, коррумпированного и неэффективного режима Реставрации. В следующем году Совиньи и ученый-географ Александр Коррейяр (один из пятнадцати, выживших на плоту) опубликовали книгу «Крушение фрегата Медуза». До 1821 года она выдержала пять изданий; кроме того её перевели на английский, голландский, немецкий и итальянский языки.

«Офицер конных егерей Императорской гвардии, идущий в атаку», Теодор Жерико, 1812.

Юга Дюруа де Шомаре судили. Несмотря на то, что выдвинутые обвинения вполне «тянули» на смертную казнь, бывший эмигрант отделался отставкой и трехлетним тюремным заключением, что подлило масла в и без того жаркий огонь политических дебатов.

Теодор Жерико, талантливый художник 28 лет (его картина «Офицер конных егерей императорской гвардии, идущий в атаку» получила золотую медаль на салоне 1812 года) не очень интересовался политикой. Он был богатым наследником (его отец — богатый плантатор и торговец табаком, а мать — аристократка), англоманом, денди и заядлым лошадником. Кроме того, он был довольно эксцентричной персоной и обладал взрывным темпераментом — что неизбежно привело его в лагерь сторонников романтизма и новой, романтической живописи.

Романтизм проявлял особенный интерес ко всему трагическому, мрачному и отталкивающему. Иконографически-романтичный Байрон со своим винным кубком из черепа и греческой эскападой, пожалуй, даже вытеснил из массового сознания Байроново же потрясающее чувство юмора. В отличие от реального Байрона — острослова, жизнелюба и сибарита, Жерико успешно воплощал трагически-романтический образ в жизнь. Взрослую жизнь он начал с романа с женой своего дяди, что во Франции того времени могло повлечь за собой уголовное преследование. Роман закончился ребёнком (которого воспитывали родители молодого Теодора) и большим скандалом, после какового Жерико (как утверждали сплетни)… поклялся не прикасаться больше к женщинам и стал гомосексуалистом. Ему, похоже, новая ориентация, не особо нравилась — он впал в депрессию и начал проявлять самоубийственную склонность к риску. Кроме того, он решил вместо карьеры торговца табаком выбрать карьеру художника. В учителя себе он выбрал Ораса Верне — их объединяла любовь к лошадям. Правда, Жерико считал своих лошадей намного лучше лошадей Верне: «Одна моя лошадь съест семь его лошадей». Кроме лошадей он увлекался рисованием сумасшедших и трупов. Странный художник был постоянным посетителем «скорбных домов» и моргов. Мало того, он выносил из покойницких головы, руки, ноги и приносил их к себе в мастерскую — для этюдов.

Конечно, Жерико не мог пройти мимо такого сюжета, как плот с «Медузы». Трагедия, каннибализм, множество трупов… Он подошел к делу крайне серьезно: кроме подготовки множества набросков и этюдов, он лично общался выжившими после крушения, тщательно выяснял все детали. Разумеется, выставленная картина произвела фурор. Во-первых, все сразу же обнаружили в ней политический подтекст (которого художник, правда, туда не вкладывал) — историк Жюль Мишле заявил, что «на борту «Медузы» мы видим срез всего нашего общества». Во-вторых у многих картина вызвала отвращение — из-за чересчур натуралистичных деталей.  В-третьих, у многих картина вызвала восторг. Своей революционностью.

«Двое казненных» — образец любимых Жерико этюдов из морга.

И она действительно была для того времени революционна. Взятый из реальной жизни сюжет, да ещё и не приукрашенный высокими идеалами и не освещенный отблеском славы (как, например, батальная живопись). Отказ от приукрашивания, идеализации изображенного — натурализм, кровь, гниющие трупы, кости с ошметками мяса… это все шокировало. И эмоции, чрезмерные, бьющие через край, далекие от правильности и приглаженности «классической» живописи. «Ужасное в искусстве — такой же дар, как и грация» — записал у себя в дневнике ещё один великий художник (и друг Жерико), Делакруа.

Кстати, о Делакруа и любопытных деталях: видите в левом нижнем углу картины двух мертвецов? Нас интересует самый крайний слева, черноволосый, с ухоженной бородой — виден только его торс. Это Делакруа — он позировал другу для «Плота Медузы». Есть на картине и ещё один друг Жерико. Очень близкий друг. Настолько близкий, что изображен на картине трижды. Это, вероятно, его любовник Луи Бро, гаитянский негр, солдат. В реальности на плоту с «Медузы» был лишь один негр; но Жерико любил рисовать своего сожителя и изобразил его в трех ракурсах: со спины (негр, взобравшийся на бочку и машущий кораблю, появившемуся на горизонте, красной тряпкой), в три четверти (третий от мачты в группе стоящих рядом с ней мужчин) и в профиль (сидит под мачтой в центре картины).

Картина получила на выставке золотую медаль и в 1824 году была куплена Лувром. Сейчас она считается одним из важнейших этапов развития живописи.

Жерико умер 26 января 1826 года от костного туберкулёза. Считали, что болезнь стала следствием его падения с лошади во время одной из самоубийственных скачек с препятствиями, которые любил устраивать художник.